Уже вечером, после заката солнца военного трибуна пригласили к греческому купцу Дионисию. Опять Сабазий провел господина лабиринтами улиц и переулков точно к дому, построенному в эллинистическом стиле – с глухими стенами, выходящими на улицу, зато с перистилем, окруженным портиками ионического ордера.
В покоях грека было тесно от многочисленной мебели – два ложа с бронзовыми ножками завалены грудами тканей и подушек, одноногий столик ломился от яств, в шкафах выставлена драгоценная посуда, а в центре комнаты стояли на парфянский манер две серебряные курительницы на высоких ножках. Ароматный дымок струился по комнате причудливыми завитками, смешиваясь с вульгарным чадом масляных светильников, что висели металлическими гроздьями на бронзовых подставках.
Имя знакомое – его называл Адриан, отправляя военного трибуна в Хатру. И о чем надобно говорить с Дионисием и как с ним держаться, Адриан тоже объяснил лично, взяв клятву ничего по этому поводу не говорить более никому.
Грек рассыпался в треске льстивых фраз, спрашивал, не дожидаясь ответов, – о здоровье Приска, как идут дела его, как семья и друзья, и уж как-то нахраписто и опять же льстиво интересовался, отчего это военный трибун хромает, не старая ли рана беспокоит, и предлагал услуги своего лекаря. Потом, как-то особенно хитро закрутив разговор, он вдруг замолчал на мгновение, а потом выдохнул, склоняясь к самому уху военного трибуна так, что обдал его теплом дыхания и влагой слюны: а правда ли, что Адриан провозглашен наследником империи.
Приск подавил отвращение и ответил с ледяным спокойствием, что самолично видел, как Траян надел на палец племяннику алмазный перстень Нервы, и уж это, конечно же, было почти официальным провозглашением императорской воли. На что Дионисий заметил, что с тех пор много воды утекло и в Тигре, и в Евфрате, что умерли верный помощник Траяна Луций Лициний Сура и сестра императора, что супруга Адриана Сабина так и не родила тому сына и вряд ли уже порадует императора внучатыми племянниками. И – вот такие слухи дошли до стоящей на перекрестье дорог благословенной Шамшем Хатры – что нет ныне никакого завещания, и станут могущественные римские аристократы после смерти Траяна биться друг с другом за право повелевать Римом, как бились эпигоны после смерти Великого Александра.
– Адриан – точно наследник, – заявил Приск, поражаясь холодности уверенного тона и своей непомерной наглости.
Просчитать, во что в будущем выльется его дерзкая ложь, он пока не мог – да и никто не смог бы на его месте сделать такой расчет. Разве что Тиресий способен был увидеть в пророческом сне – если бы боги послали ему такое видение. Но Приск не просчитывал будущее, он говорил как условились они с Адрианом: наместник Сирии – наследник империи, и весь Восток должен думать только так, и никак иначе.
– Полагаю, Хатра со временем станет союзником Рима, – заверил Дионисий, – раз повелитель Хатры приказал сделать статую Траяна и установить ее в храме, – опять же сладко и лживо улыбнулся Дионисий.
В этот момент Приску показалось, что за занавесью кто-то подслушивает. Трибун молнией (несмотря на хромоту) ринулся туда, сорвал вышитый покров и, путаясь в складках ускользающей шелковой ткани, сумел все же ухватить человека за шкирку и выволочь на середину комнаты. Тот сопротивлялся, отчаянно и молча, лишь тяжело дыша и скрежеща зубами. Но трибун был куда сильнее, да и ловчее в такой борьбе.
Зато Дионисий заверещал как резаная свинья:
– Отпусти! Отпусти! Отпусти! – Грек пытался ухватить Приска за плечо мягкими слабыми пальцами.
Тут Приск наконец узнал в соглядатае молодого Эдерата, но не выпустил, а стиснул пальцы еще крепче, несмотря на боль, вспыхнувшую где-то в глубине искалеченных суставов.
– Так-так-так… – проговорил военный трибун насмешливо. – Что же ты не присоединился к нашей беседе, а прячешься за занавеской, будто царь царей во время пира. Мы бы тебя не прогнали.
– Отпусти его! – простонал Дионисий. – Эдерат – Аршакид! Как ты мог забыть об этом, сиятельный? – В своем льстивом усердии Дионисий именовал Приска сенаторским титулом, хотя римлянин был только всадником. – Ни один простой смертный не вправе касаться Аршакида, оскверняя его драгоценное тело.
– Э, друг мой, – заявил трибун жестко. – А вот ты позабыл, что я – вовсе не простой смертный. Я – римский гражданин. А любой римский гражданин по своему положению равен любому царю, так было и так будет – всегда. Так что прикосновение мое – равного к равному, оскорбить и унизить не может хотя бы и Хосрова.
После чего Приск разжал пальцы.
