Он до сих пор помнил облик гадалки – черные кудрявые волосы, спускающиеся по спине, повязку на голове. Черные глаза, смуглая кожа в морщинах. Сколько ей было лет? Шестьдесят? Семьдесят? Сто? Когда он смотрел ей в глаза, возникало странное узнавание. Словно они когда-то уже виделись в другой жизни. Кем они были тогда? Родственниками? Любовниками? Просто знакомыми? У него довольно часто возникало это ощущение, что он уже встречался с тем или иным человеком и что они могут понимать друг друга без слов. Все самое нужное и важное уже было сказано задолго до этой встречи.
На какую-то долю секунды ему – поэту и мечтателю – удалось сквозь разрушающуюся оболочку увидеть облик юной тоненькой черноволосой и черноглазой девушки, красивой, как египетская ночь. И вспышка в ее глазах – взаимное узнавание было настоящим чудом. И вот в Париже, через десять лет он почему-то вспомнил о той гадалке. Ее звали так же, как каирский сад, – Эзбекие. И в эту бессонную ночь, когда он, как в юности, мерил шагами парижские мостовые, у него сложилось стихотворение. Эзбекие.
Он помнил свой странный обет, что вынесет все, что пошлет ему жизнь, но не умрет раньше, чем ступит вновь под своды этого храма – каирского сада Эзбекие. И это все было десять лет назад! Как быстро, преступно быстро, летит время, оставляя привкус несбывшихся надежд и ускользнувшего счастья. Десять лет назад! Всего лишь десять лет назад! И в этом почти вся жизнь – женитьба и краткое счастье с Анной, африканские путешествия, первые литературные опыты, признание в качестве мэтра, школа учеников – Цех поэтов, слава Дон Жуана, любовные победы… И все – вместилось в десять лет.
Наверное, он в глубине души после того гадания знал, предчувствовал, что жить ему не слишком долго, и поэтому был так сильно очарован каирским садом. Он ощущал причастность к красоте мира, который, конечно, останется и после него. Сад был как священная роща, все дышало первозданной красотой и прелестью. Ночь, бабочки, улетающие к самым звездам, водопад, похожий на вздыбленного единорога, тонкие ветви пальм… Он вспомнил свой трепет, восторг и данный обет. И воображение подсказало ему, что этой ночью он вновь вошел в тот сад, исполнил обет и готов принять смерть.
По спине прошел холодок. А готов ли он сейчас, сию минуту, встретить свою смерть и проститься со всем тем, что составляло его жизнь?
Николай остановился, глубоко задумавшись. Ответа не было.
А стихотворение – было.
Приближался рассвет, нужно было возвращаться к своим делам, но он знал, что сегодняшнее наваждение еще долго будет с ним, может быть, до конца отпущенных ему дней…
Дни во Франции были заполнены хлопотами. Вечерами он часто бывал у своих друзей-художников Натальи Гончаровой и Михаила Ларионова. Неоднократно мелькала мысль переехать в Париж. Забрать из Петрограда Анну и сына Левушку, чтобы попробовать начать все сначала. Возможно ли это – начать все с чистого листа?
Но Николай не представлял, как жить без России. Как можно оставить свою родину в столь тяжелый для нее час? И когда из Петрограда пришла депеша об октябрьских событиях, Николай принял решение ехать домой.
Перед отъездом он встретился со своими старыми друзьями, собратьями по таинственному посвящению. Встреча вышла невеселой. Почему-то все они были уверены, что видят Николая Гумилева в последний раз. Тень прошлого витала над будущим.
И вдруг родились строки:
И он понимал, что
С утра было пасмурно. Накрапывал дождь. Но в офисе было уютно, как всегда. Вася пришел рано и сразу приступил к делу, даже не выпив традиционного кофе или зеленого чая.
– Продолжаем по Гумилеву, – бросил он Анне. – Что еще о нем тебе известно?
– Гумилева расстреляли в тысяча девятьсот двадцать первом году, обвинив в причастности к так называемому «делу Таганцева», – сказала Анна.
– А знаешь ли ты, дорогая Аня, что «дело Таганцева», пожалуй, одно из самых странных в нашей истории? – начал Вася, торжественно декламируя, словно выступая на сцене. – И главная его странность заключается в том, что вся информация об этом деле до сих пор засекречена, несмотря на то что прошло уже почти сто лет.
