Отчасти Вероникой владело желание остановить Лефевра и спасти детей, загладив свою вину перед мертвой Клементиной. Но было еще и желание нанести удар по сильным мира сего, нагнав на них страху. Эти люди всегда получали желаемое. Чужие дети были для них чем-то вроде леденцов в магазине: захотел и купил. Пусть получат урок. Людовик потребовал от отца изготовить удивительную куклу. Что ж, они с отцом исполнят королевский заказ. Король немало удивится, и не только он.
– И вы прятались внутри пьедестала, – догадалась Мадлен.
– Да, хотя и не все время. Иногда маленький рост имеет свои преимущества.
Пьедестал был ее замыслом. «Мы поместим куклу на пьедестал, как Вокансон сделал со своим флейтистом, – говорила она отцу. – А затем я влезу внутрь».
– Но я слышала, что ученые из Академии наук осматривали куклу.
– Да. В это время я пряталась в другом месте. Внутри куклы я находилась, лишь когда требовалось, чтобы кукла пела, говорила и двигалась самостоятельно. Мы заблаговременно настроили механизмы, позволявшие ей водить пером по бумаге и плакать. Но в Зеркальной галерее, когда Посланница выдала свой первый настоящий намек, мы подмешали в воду кошениль, заставив ее плакать кровавыми слезами. В тот раз я пряталась внутри. Это я пела. Я же заставила ее написать второе послание, рассказав о своей собственной смерти.
Когда куклу перемещали из Зеркальной галереи, дабы запереть в комнате, Вероника находилась внутри пьедестала. Она едва могла дышать: грудь сдавило от страха и ликования. В той комнате она провела два дня, довольствуясь припасенной пищей и водой. Два дня на грани безумия, когда Вероника сознавала: сейчас только от нее зависит, чтобы все поверили в реальность Посланницы и написанных слов. Ночью она пела песню, которую любила напевать Клементина:
Ей вспомнилась вечерняя поминальная служба по Клементине. Монахини и послушницы собрались в церкви, чтобы помолиться об усопшей сестре и спеть в память о ней. Кто-то стоял молча, кто-то плакал; лица одних были бледными от страха, а других – от чувства вины и ужаса. Когда сестра Сесиль вышла вперед и приготовилась говорить, одна из воспитанниц пронзительно закричала. Статуя Христа за спиной сестры Сесиль плакала. Но это не были обычные слезы скорби. Христос плакал кровавыми слезами, катившимися по его истерзанному телу. И потому, что бы ни пыталась говорить себе сестра Сесиль, как бы ни старалась оправдать содеянное ею, теперь она знает: Бог ее накажет, а ее душа будет проклята навеки.
Никто не знал, что это «чудо» сотворила Вероника. Ну кто бы заподозрил тихую девочку в подготовке мести? Присмотрись монахини повнимательнее к книгам, которые она усердно читала, знай они устройство дьявола с черным языком и механического Христа, это навело бы их на некоторые мысли. Но об этих секретах знала только Клементина, а она уже покинула земной мир. Тайные знания были единственным источником, помогавшим Веронике жить и выживать в условиях монастырской школы, пока посланная отцом карета не увезла ее в Париж, подальше от места, погубившего ее единственную подругу.
Точно так же никто не догадался, что это она заставляла куклу писать и петь: ни ученые, ни придворные, ни слуги, ни сам король. Только мадам де Помпадур, тайком пробравшаяся в комнату к кукле, сумела понять, что к чему.
– И вы ей все рассказали? – спросила Мадлен.
– О половине она догадалась сама. Она пообещала съездить к Лефевру и осмотреть его дом. Поэтому, когда я узнала от Жозефа, что ты отправилась туда вместе с племянником, я сразу помчалась к ней.
– Я считала Лефевра добрым. Думала, он поможет. Видите, какая из меня никудышная шпионка?
– Он довел до совершенства свой фасад доброго, порядочного человека, а внутри скрывалась пустота. Ты не должна была об этом узнать. И никто из нас. Даже отец подпал под обаяние Лефевра, а уж он-то, не забывай, был знаком со своим другом столько лет.
«Единственный настоящий друг», как говорил о нем Рейнхарт, оказался такой же подделкой, как стекляшка в броши уличной шлюхи.
– Как поведет себя Людовик? Кто решится утверждать, что он не наймет кого-нибудь другого для продолжения работы Лефевра?
– Помпадур говорит, что она все держит в своих руках, но я не знаю, какой властью она обладает на самом деле.
– Я считаю, что полиция ей подчиняется. Во всяком случае, меня они наняли по ее приказу.
Мадлен отвернулась. Лицо горничной было бледным и даже землистым. Сказывалось потрясение, испытанное в доме Лефевра, и то, что Вероника знала о ее истинной роли в доме.
– Мадлен, ты говорила о попытке избегнуть худшей участи. Какой именно?
Горничная напряглась всем телом:
– Вряд ли вы захотите знать, мадемуазель.
– Думаешь, после всего, что я повидала за эти недели, меня можно чем-то потрясти?
– Наверное.
– Давай говори.
– Если помните, я рассказывала вам о своей младшей сестре, которая умерла.
