— Тихая гавань,— сказал он.
И потом начал кричать. Он первый раз кричал на нее. Тоне стало страшно, и оцепенение ее прошло, разозлилась на себя за свой страх.
— Хватит,— сказала она.— Что ты хочешь?
— Так работать нельзя! Нечего тут, понимаешь...
— Хорошо. Я напишу заявление.
Он замер, не нашелся сразу, что ответить, а Тоня не стала ждать. Повернулась и быстро пошла к цеховым воротам.
В эту минуту и потом, когда она шла по шумным улицам и когда открывала дверь своей пустой квартиры, ей все было безразлично. Посреди комнаты стояла закрытая тряпками тахта, тряпки — в задубелых пятнах побелки. Тоня упала на них, спрятала лицо в ладони. Она лежала долго. Наверно, задремала, и ей привиделся кошмар. Она вскрикнула, но показалось ей, что она услышала не свой крик, а голосок Оли: «Мама!» Она вскочила и с облегчением оттого, что все ей только привиделось, опустилась на тахту. И тут все вспомнила. Темнело. Она лежала неподвижно. Кошмар опять обволакивал сознание, в нем мешались Оля, Шемчак и Степан. Тоня сопротивлялась, ей казалось, что она победила кошмар, но победил он и внушал ей, что жизнь оторвала ее от всего любимого в прошлом и навсегда оставила одну. А в будущем ничего не хотелось, потому что в будущем она могла любить только прошлое. У двери звонили. Она слышала звонок, и звонок, как весь мир, был сейчас для нее чужим и не нужно было его замечать и думать о нем.
Вечером Аркадию позвонила из Крыма мать. Четверть часа расспрашивала, что и где он ест.
— Передай Тонюшке, Оленька уже совсем здоровенькая, ждет маму! Алло, слышишь? Тони никогда нет дома, мы не можем до нее дозвониться! Как она там?
Он солгал, что видит ее ежедневно. Тут же позвонил Тоне, телефон не ответил.
Впереди был долгий вечер. Аня научила его сидеть на балконе и смотреть в окна соседнего дома. Скоро стемнеет и они зажгутся...
Они с Аней не звонили друг другу. Это молчание и было их объяснением. Какое-то время он чувствовал себя виноватым. Как почти всякий мужчина, он переоценивал свое место в жизни женщины.
Зажглось первое окно — кухня. Кухни зажигаются первыми и гаснут последними. Жизнь, если наблюдать через окно, во всех квартирах похожа. Появилось искушение позвонить Ане. Она бы сказала: «Приветик! Куда ты пропал?» Может быть, даже сказала бы: «А я как раз только что решила тебе звонить». Она бы сумела найти нужную интонацию, как будто ничего не значило его молчание с самой свадьбы молодого Грачева. Что бы он ответил? «А я не пропал. Разве ты не знаешь, что я не могу пропасть? Я всегда с тобой, Аннушка». Это была бы подленькая ложь. Он понимает: сейчас, после молчания, его звонок значил бы больше, чем он хотел. Подло из-за каприза начинать все сначала.
Телефон притягивал, и Аркадий ушел из дому, чтобы не поддаться искушению. Аня бы рассмеялась: «А знаешь, меня это устраивает. А тебя?» «А меня? Ох, как бы меня устроило, если бы было так...» Становилось душно. Ночью будет гроза. Аня грозы боится. Аня его не любит. Почему, собственно, его надо любить? Хороший парень, и только.
Он ходил по улицам и оказался перед домом Тони. Вспомнил про звонок матери и решил зайти. Тоня обрадуется весточке об Ольке, и они отлично поболтают...
Он долго звонил у двери. Наконец Тоня открыла. Она стояла в темноте, он не видел ее лица.
— А-а,— сказала она.— Проходи.
— А я уж думал...— Он заметил на ней плащ.— Ты уходишь?
— Нет. Заходи же... Я сейчас...
Тоня торопливо скрылась в ванной. Он прошел в комнату, сел на тахту, на которой она только что лежала. Услышал всхлипывания в ванной и тут же заглушивший их звук льющейся воды. Он долго ждал. Дверь из ванной открылась, и комната слабо осветилась отраженным светом. Тоня сняла в прихожей шелестящий нейлоновый плащ, прошла в комнату, спросила вяло:
— Как у тебя дела?
— Отлично! — От неловкости он заговорил слишком оживленно.— Привет тебе от Ольки. Только что мама звонила...
— Чай будешь?..
Она вдруг рванулась в прихожую.
— Да не бегай ты! — крикнул он.— Плачь здесь.
Тоня прижалась лбом к дверному косяку и заплакала.
— Слушай,— сказал он.— Я тебе помочь не могу?
Она опять убежала в ванную.
— Черт знает что такое,— виновато сказала, появившись.— Чай будешь пить?
— Давай,— сказал он.
— Если не хочешь, так не надо.
— Нет уж давай.
Аркадий слушал, как Тоня звякала в кухне посудой, и гадал, что же с ней произошло. Она принесла две чашки, поставила на табуретку перед тахтой, села с ним рядом и сказала:
— С завода меня выгоняют. Конечно, мне немного обидно.
Потянулась к чашке, увидела, что рука дрожит, и опустила ее.
Аркадий положил ладонь на эту руку, и Тоня привалилась лбом к его плечу, заплакала:
— Ч-черт... Мне плохо... Так плохо, Аркадий... Ч-черт...
