На конвейерах шла заливка. Вместе с формами плыли фигуры в брезентовых робах. Работает сейчас почти одна молодежь, парни из армии. Он стал литейщиком в шестнадцать лет. Слово «литейщик» тогда звучало иначе. Тогда работали мастера, «зубры», хранители древних секретов ремесла. Качество стали определяли собственной слюной, шипящей на всплеске металла,— вот и вся лаборатория. Не каждый подручный мог стать сталеваром. Важник и сегодня умеет взмахом голой ладони перебить струю чугуна и не обжечься. Нынешние такого и не видели. Работает молодежь. В земледелке стоят автоматы. Ладно, сейчас всюду в земледелках автоматы, а вот стержневой автомат по горячим ящикам прижился только у него одного на всем заводе. И он может этим гордиться. Он не стал выискивать недостатки и недоделки у автомата, не пытался его похоронить, а не пожалел денег, закрепил лучшего электрика и слесаря шестого разряда — и вот работает автомат...
В феврале приезжали немцы. Он волновался, боялся показывать им цех. А они увидели «28Б7» у Брагиной, увидели горячие ящики и — «зер гут»!
У табельной цеховой художник кнопками прикреплял к фанерному щиту «Комсомольского прожектора» большой лист ватмана. Крокодил вилами гнал прочь небритого человека, на пиджаке человека было написано: Дергун В. К. Этого Дергуна вчерашним приказом Бажник перевел на нижеоплачиваемую работу за прогул. Он остановился, прочитал стихи под карикатурой:
В термообрубном отделении
Обрубщик Дергун
Весьма знаменит
Своим плохим поведением.
К труду не проявляет внимания,
Делает прогулы и опоздания.
Он нарушения делает исправно
И, хотя работает в цехе недавно,
Заслужил большого внимания,
Два раза получил взыскания.
И Дергун вполне заслужил
Укол крокодиловых вил.
Рядом стоял Костя Климович.
— Ты, что ли, сочинил? — спросил Важник.— Забористо.
Костя пожал плечами и отошел. Важник не заметил его обиды.
«Молодцы, ребята»,— подумал он, мысленно уже прощаясь со всеми.
Массивная, седая, по-домашнему уютная Зинаида Антоновна встретила его в приемной:
— Вас разыскивают.
— Зинаида Антоновна, зарегистрируйте заявление.
Она округлила глаза — так он и поверил, будто ее можно хоть чем-нибудь удивить,— по-матерински укоризненно покачала головой. Затарахтел негромкий звонок, и она сняла трубку:
— Он здесь, Петр Григорьевич, идет.
— Сначала зарегистрируйте.
— Идите, голубчик, успеете,— ласково сказала Зинаида Антоновна, но он уже уловил — или это показалось ему — нотки, которые в широком диапазоне опытной секретарши предназначались для просителей.
И в самом деле, зачем торопиться? Он открыл обитую черной кожей дверь кабинета, за ней через порог — вторую такую же.
Совещание уже началось. Грачев кивнул Важнику из-за огромного своего стола: садись.
Отчитывался начальник сборочного. Отставание было в восемь машин. Грачев кричал, начальник цеха сборки, стараясь скрыть дрожь толстых пальцев, усиленно прижимал ими к столу тоненький листок сводки.
— Сделаем, Петр Григорьевич, сделаем...
— Чугунолитейный должен дать в этом месяце шесть тысяч тонн.
Важник сказал:
— Сборке нужна мелочь. На мелочи я не наберу шесть тысяч тонн.
— Будут шесть тысяч? — В голосе Грачева слышалось предупреждение, но Важник упрямо его не замечал.
— Если не будет номенклатуры. Я сделаю шесть тысяч, но сборка моторов станет.
К чему все это? Он уже объяснял: план в тоннах можно вытянуть тяжеловесным литьем, которое заводу сейчас не нужно. Если же делать мелочь, план в тоннах не получится. Но можно же уменьшить план, тоннаж нагнать к концу года, когда будет лучше с людьми!
— Я вам приказываю дать шесть тысяч тонн.
— Не могу, Петр Григорьевич.— Важник нащупал в кармане аккуратно сложенную бумагу.
— Я при-ка-зываю.
Важник молча положил на стол заявление. Грачев взорвался. Захлебнулся, застучал по столу кулаком:
— Улизнуть хочешь? Развалил цех и сматываешься? — Он скомкал и швырнул заявление на пол.— Не получится! Я увольняю вас, Важник, как не справившегося с работой! По статье сорок семь «в»!
Важник оглядел всех. Головы опущены. Он нагнулся, поднял заявление и, разгибаясь, почувствовал резкий, знакомый укол в поясницу. Молча вышел, прислушиваясь к своей пояснице. Где эта Зинаида? Он оставил заявление на столе. Сорок семь «в»... Погодите, Петр Григорьевич, не торопитесь, есть еще партком. Спустился с лестницы, с широкого крыльца заводоуправления. Наверное, споткнулся о торчащий из асфальта стержень (всегда он на него натыкается): дикая, оглушающая боль перехватила дыхание. Постояв минуту, он осторожно пошел к поселку.
Дома он лег на кровать поверх одеяла, боялся пошевелиться, щелкая время от времени выключателем электрогрелки, считал секунды, десятки, сотни секунд, ожидая «скорой помощи» и спасительных уколов новокаина. Потом считал, сбиваясь, секунды и минуты, пока уйдет боль. Из столовой и кухни слышались тихие голоса Нины и младшего сына. Нина чувствовала тревогу, понимала — что-то случилось, и ждала, когда он скажет.
— Ухожу с завода, Нина,— сказал он.
— Что? — Она не расслышала, но повторять ему не хотелось.
