Лили оттолкнулась от стены и встала на ноги. Охранники оказались не такими вежливыми, как на нью-ханаанском посту Безопасности. Четверо мужчин окружили Лили: трое держали небольшие продолговатые предметы, какие-то электрические дубинки, а четвертый – пистолет.
Лили был нужен врач. Порезы на руках оказались не очень глубокими: они уже начали покрываться струпьями. Но она прилично порезала голову, когда влетела в стеклянные двери, и с правой стороны сквозь волосы постоянно сочилась кровь. Время от времени ее одолевала тошнота: последний приступ был настолько сильным, что она чуть не упала. Но она изо всех сил с ним боролась, не испытывая не малейшего желания получить удар электрошокером.
Ребенком Лили как-то сунула палец в патрон настольной лампы, и до сих пор не забыла краткой обжигающей агонии, охватившей руку в тот момент. Четверо мужчин, которые ее окружали, явно не стали бы думать дважды, прежде чем дать ей разряд.
Ее продержали на нью-ханаанском посту до полудня, в камере грязной, но далекой от тех ужасных условий, которые могла представить себе Лили. В камере с ней никого больше не было. Помещение было грязным скорее потому, что там никого не держали, а не из-за обилия немытых заключенных. В Нью-Ханаане мелкой преступности не наблюдалось. Просидев в камере несколько часов, Лили не заметила ни единого таракана. Она не спала более суток и была истощена. И хотела есть, но острота голода скоро померкла на фоне жажды. Она не знала, дали бы ей воды на посту, но спросить забыла. Сейчас по ее горлу словно прошлись наждачной бумагой.
Когда солнце коснулось горизонта, ее посадили в другой грузовик. Лили не знала, сколько была в пути, только ночь наступила задолго до того, как они остановились, и когда ее вытащили из грузовика, она оказалась в царстве яркой флуоресценции и асфальта. Лучший мир никогда не казался дальше, чем в тот момент. Лили замерзла от долгого путешествия в одной футболке и джинсах, ослепла от яркого света и медленной струйки крови из головы. Она попыталась вспомнить, почему оказалась здесь, но в тот момент Уильям Тир и его люди казались бесконечно далекими. Мысленно вернувшись назад, Лили поняла, что сейчас до сих пор тридцатое августа, что до первого сентября еще два дня. Два дня до карнавала, как выразился Паркер, но Тир никогда не позволит подобному существу просочиться в свой Лучший мир. Что это будет за карнавал?
Сколько бы раз Лили ни задавала себе этот вопрос за время бесконечной поездки в грузовике, она оставалась при своем мнении. Карнавал – это излишество и раскованность: делай, что хочешь. Лили никогда не обладала экстраординарной эмпатией, но ее мозгу потребовалось всего несколько минут, чтобы проскользнуть в сознание Паркера и развернуть его перед собой, словно панно. Карнавал Паркера будет таким же, как и любой другой: излишество и раскованность, даже разнузданность, выплеснутые в безбрежный чудовищно больной мир, в котором они все жили, в мир стен, отделявших привилегированных от обездоленных. Обездоленные дошли до точки кипения. Мозг Лили рисовал картины быстрее, чем она успевала их анализировать, и когда грузовик достиг комплекса Безопасности, она успела перевидать в голове конец мира, вакханалию злобы и мести. Теперь ликование Паркера было легко понять: возможно, для Лучшего мира он слишком испорчен, но первого сентября Тир собирался выпустить его в мир настоящий.
«Я должна рассказать Безопасности, – подумала Лили. – Должна кого-то предупредить».
Но это было невозможно. Даже если кто-то ей поверит, не было никакой возможности рассказать о Паркере, не сообщая о Тире. Конечно, они все равно спросят о Тире, и, вопреки его словам, Лили подозревала, что не продержится на допросе долго.
«Я не могу им ничего рассказать. – Лили решительно боролась с очередной волной тошноты. – Я должна молчать до второго сентября. Это моя работа. Это все, что я могу сейчас для них сделать».
Один из охранников открыл простую черную металлическую дверь и отступил назад.
– Найдите ей пустую комнату.
Лили отконвоировали по темному узкому коридору, полному дверей.
Она почувствовала внезапное дежавю, настолько сильное, что оно обрушилось на нее, словно волна, обволакивая все вокруг. Она бывала здесь прежде. Определенно. Ее посадили в небольшую комнатку, флуоресцентного света в которой едва хватало для освещения стального стола и двух стульев, прикрученных к полу. Мужчина с пистолетом пристегнул Лили к стулу, а потом ее оставили тупо пялиться в стену, закрыв за собой дверь.
