– Ты, конечно, тоже уходишь? – спросила Фло.
– Нет, мама.
Вообще-то Марджи собиралась в библиотеку, сдать одну книжку и взять другую, но ответила: «Нет, мама».
– Удивительно! Значит, тебе просто некуда пойти.
Марджи внутренне застонала.
– Думаю, я бы нашла куда, – сказала она вслух.
– Ха! – воскликнула Фло торжествующе. – Значит, ты не уходишь из жалости. Потому что твой отец каждый вечер бросает меня одну.
Марджи знала: мать хочет, чтобы они с отцом остались дома в доказательство того, что любят ее и рады быть с нею.
– У меня много дел дома – вот почему я остаюсь.
– Это какие же у тебя дела?
– Комбинацию нужно прополоскать, голову надо бы помыть, хотя, наверное, не успею – просто соберу в пучок. В общем, есть чем заняться, – и Марджи для убедительности вздохнула.
Вешая полотенце, она увидела в зеркале мать, которая в тот момент думала, что на нее никто не смотрит. Лицо Фло было почти счастливым. Марджи поняла, что опять потерпела неудачу. Вообще-то она считала себя вправе сходить куда-нибудь после долгого рабочего дня. С другой стороны, мать видела в жизни так мало хорошего, что грех было не остаться дома, если это доставит ей удовольствие. «В конце концов, – подумала девушка, – у нее ничего нет, а у меня все еще впереди».
Золотая надежда на то, что все еще впереди – такова была основа жизненной философии Марджи.
Переодевшись в халат из ткани, имитирующей индейский плед, она постирала комбинацию, чулки, бюстгальтер и трусики, накрутила намоченные концы волос на алюминиевые бигуди, обработала ногти пилочкой и, хоть лак еще не облупился, сняла его и нанесла новый. Потом погладила еще влажное полупрозрачное белье. Все это Марджи старалась проделывать как можно медленнее, тем не менее к половине девятого все дела закончились. Спать еще не хотелось. Да и вообще день казался каким-то незавершенным, как будто что-то еще должно было произойти.
Марджи вошла в гостиную и зажгла свет. Комната казалась знакомой и незнакомой одновременно: знакомой, потому что в ней никогда ничего не менялось, и незнакомой, потому что ее мало использовали. Как и другие комнаты квартиры, она содержалась в безжизненной чистоте. Кружевные занавески были жестко накрахмалены. На подставке между окнами растопырил блестящие листья неизменный фикус. Мягкий диван и два кресла, обтянутые унылым коричневым велюром, стояли в своем углу, а наискосок от них громоздилась «Виктрола» с отполированным матовым раструбом.
«Виктрола»! В квартире Шэннонов этот граммофон был единственным предметом роскоши. Его купили в рассрочку (платили по доллару в неделю) с двенадцатью бесплатными пластинками в придачу. Марджи помнила, какая это была радость, когда после выплаты последней части суммы «Виктрола» наконец-то стала собственностью семьи. Но однажды ручка треснула и развалилась на две части. Хенни отнес ее в починку и не забирал так долго, что за это время она успела потеряться. Мастер с такой горячностью утверждал, будто никакой граммофонной ручки в его подвал никогда не приносили, что Хенни и сам засомневался в том, существовала ли она.
Несколько лет «Виктрола» молчала, символизируя тщету их жизни. Сломанную ручку Хенни воспринял как очередное доказательство того, что таков его удел: все его «шпыняют». А для Фло этот случай стал еще одним поводом для бесконечных упреков в адрес мужа. По-своему она даже радовалась разгильдяйству Хенни, как филателист радуется редкой марке. В цепи обвинений, которую она не покладая рук ковала, появилось новое звено! Странно, до чего удачно сломанная ручка вписалась в то, что составляло суть семейной жизни Шэннонов.
Марджи поставила «Миссурийский вальс»[12]. Она знала, что без ручки граммофон играть не будет, однако вопреки разуму надеялась на чудо, которое все же заставит музыку зазвучать. В отчаянии сунув в отверстие мизинец, она попыталась прокрутить механизм ногтем. Потом начала крутить саму пластинку. Раздалось несколько ворчливых звуков. Марджи принялась крутить быстрее. Вальс хромал и прерывался. Она тихонько подпевала, заполняя пробелы, и вдруг остановилась: Фло, неслышно войдя, стояла у нее за спиной. Марджи молчала, ожидая первых слов матери.
– Думаешь, мы тут деньги печатаем? – начала та.
– Я включила свет только на минутку.
– Свет на кухне, свет в гостиной… прям не дом, а рождественская елка! – Марджи щелкнула выключателем, и материнский голос зазвучал из темноты. – Я не скряга, но у нас каждый пенни на счету.
– Я знаю.
– Моя бы воля, во всех бы комнатах было светло. Но как бы мы тогда концы с концами сводили? Показать тебе счет за электричество за прошлый месяц?
– Не надо, мама. Я и так знаю.
Вернувшись в кухню, Марджи попыталась сосредоточиться на чтении, но Фло не могла долго оставаться без внимания. С трудом вытерпев несколько минут тишины, она заговорила опять:
