Меня, по правде говоря, жутко разъедало беспокойство по поводу позавчерашнего неудачного вечера, но Джулия, похоже, про эту фигню уже забыла, хотя, конечно, она тогда вела себя вызывающе, скажем прямо, и сама это понимала. Хотя нет, скорее всего, это я вел себя неправильно, как последний дурак. Драматизм в том, что если мы вовлечены в сюжет, то никак не можем быть по-настоящему объективными, потому что думаем прежде о себе, а о потом уже о других. А мы, как известно, всегда правы.
Джулия прервала мои молчаливые размышления, задав совершенно неожиданный для меня вопрос:
— Ты будешь в субботу вечером на ужине вместе со всеми?
— С кем это со всеми?
— Ну, ужин тех, кто работал на сборе… Мы решили устроить вечеринку, чтобы отметить окончание вендемии. Ну же, не будь таким снобом…
— Я должен ехать в Сан-Мориц.
Она посмотрела на меня так красноречиво, что я на секунду отвел глаза.
— Значит, уезжаешь.
— Мне нужно уехать, но я вернусь. И потом, завтра сбор уже заканчивается… Под каким предлогом я смогу встречаться с тобой?
— Давай сегодня вечером полюбуемся вместе на закат, Леон? Это единственное, что сможет вернуть меня в колею.
— Замечательно. Я знаю чудное место.
Я невзначай прикоснулся к ней, такой мимолетный поцелуй, краешком губ, пару раз. Меня прикалывали эти тинейджеровские качели, я ощущал себя шестнадцатилетним подростком, весь в прыщах и комплексах, и не могу сказать, что мне это было не в кайф. Наверное, я ни разу в жизни не чувствовал себя шестнадцатилетним или, наоборот, мне все еще было шестнадцать — и тот, и другой вариант имели место.
Мы вернулись на сбор винограда в веселом расположении духа, нас развеселил этот антракт, который стал в некотором роде воплощением образа Италии, вернее, того, как ее представляют в других странах, когда речь заходит о любви: жуткая страсть, вкусно пожрать, а вокруг офигительный пейзаж. Блин, тоска. Я продолжил работу с Кесслершами, но весь мой виноград летел в Джулию и в Арольдо. Война, больше похожая на любовь, продолжалась, так что Сестилио пришлось несколько раз прикрикнуть на нас, чтобы прекратить перестрелку. В конце концов, ягоды с этого виноградника были самые ценные, и мы не могли раскидываться ими из-за какой-то там любви.
Сбор шел довольно медленно: меня два раза звали помогать грузить ящики, и нам пришлось задержаться на час дольше. Но никто не хныкал, край виноградника был уже вот он, и усталости почти не чувствовалось. Мне казалось, что я люблю их всех.
Я чувствовал себя частицей одного целого, команды, и это, с одной стороны, наполняло меня гордостью, с другой — я становился благороднее, что ли. Смутное, невыразимое для меня ощущение, похожее на их странный диалект, на который потихоньку перешел и я. Когда мы наконец прошли виноградник до конца, то мы еще стояли и болтали там, в конце шпалер, а вокруг валялись срезанные листья, будто клоки волос в парикмахерской.
Помимо всего прочего обсуждалось место для ужина, так что, немного поспорив, все решили, что пусть этим занимаются Кесслерши, и тетки бросились записывать у всех телефоны, чтобы потом обзвонить и сообщить время и место. Я уже держал в голове свой неминуемый отъезд, да и прощаться с каждым было бы довольно утомительно — тем более целовать, а я весь потный, не, как-то неловко — поэтому я ограничился мужским пожатием рук, ребята, да ну что вы, под внимательными взглядами Джулии.
Может, она боялась, что я передумал, а может, нет, она мастерски скрывала свои мысли. Но нам казалось естественным возвращаться к дому вдвоем, медленными усталыми шагами, шагами людей, еще не осознавших, что работа реально окончена. Солнце быстро клонилось к закату, притягивая взгляды — оранжевый шар на бледном небосводе. Я чертовски устал. Джулия уже было направилась к своей машине, когда я удержал ее за руку.
— Ты разве не хочешь полюбоваться на закат?
— Ой, я вся грязная… Мне бы сейчас только в душ.
— Постой.
— …
— Постой.
Я взял ее под руку и повел к бассейну, не тому, что выходил прямо на гряду Крете, а к другому, что был расположен пониже. Каменная ограда заканчивалась у склона, который был выложен кирпичом в виде небольших уступов — идеальное место, чтобы посидеть вдвоем. Два здоровенных немца складывали свои шезлонги как раз в момент нашего появления и отшлифовали на нас свое «буонасера» на вымученном итальянском.
Я достал из сумки ай-под, аккуратно выбрал звуковой файл, один наушник передал Джулии, а другой вставил себе в ухо. Наши головы были совсем рядом: через одно ухо доносился вечерний щебет птиц, в другом звучала All about You «Роллингов». Ноги мои дрожали, пот запекся сухой белесой коркой на лбу, но никогда еще у меня не было такого ощущения чистоты.
— Видишь вон ту усадьбу внизу, с каменной оградой?
— Та, что с кипарисами?
— Да, там рядом есть маленькое кладбище. Мне хотелось, чтобы меня именно там похоронили. Либо там, либо в у церкви Святой Анны в Кампрене, недалеко от Кастелло, я еще не решила.
— …
— Только я не хочу фотографию.
— Почему?