Стефан говорил, что книг, которые реально заканчиваются на последней строке, мало, совсем мало, и это самые жестокие произведения, в том смысле, что они не дают тебе возможности со вкусом дойти до конца сюжета и попрощаться с главными героями. К финалу следует добираться неторопливо, с чувством, посматривая время от времени, сколько там еще страниц осталось, следуя по стопам автора за развитием истории. Не существует на свете любви более нежной и странной, нежели любовь к замечательной книге. Стефан говорил мне это несколько раз, и мне казалось, что это слова пожилого человека.
И вот через столько лет я опять вижу его, левый указательный палец на подбородке, правый указательный уперт в страницу. Я со своей обычной деликатностью вытащил книгу из его рук. Стефан, улыбаясь, поднялся с кресла.
— «Про меня позабудут. Про меня скоро позабудут».
Это была последняя строчка из «Платформы» Мишеля Уэльбека.
— Что это за несчастный страдалец?
— Он потрясающий. Это хирург, человек слова и глубоких чувств. За его внешним цинизмом скрывается невероятное одиночество. Все самое плохое, что есть в мужчине, в нем проявляется, и это меня воодушевляет. Мои тревоги оставляют меня.
— Ты сейчас один, Сте?
— Нет.
— А твои знают, что ты, как бы это сказать, скорее сякой, чем такой?
— Нет.
— Но подозревают?
— Нет. Они меня подозревают только в том, что я промотаю их имущество.
— И как же ты маскируешься, без женщины… Такой парень симпатичный…
— У меня есть подруга, лесбиянка, и мы друг друга прикрываем. Так уж повелось. Практически на все официальные мероприятия являемся вместе, на свадьбы там, на разные приемы. Нас даже называют образцовой парой. Чтобы не возникало подозрений, мы и в отпуск тоже вместе ездим, все четверо, я с Мэтью, она с Элен.
Неожиданно я обнаружил, что не готов выслушивать подобные откровения. Меня прямо затошнило, так что я оборвал разговор.
Стефан это заметил и сказал, что ужин давно готов, осталось только яйца пожарить. Когда мы подошли к столу, я разволновался. Стефан приготовил для меня то самое блюдо, которое готовил в колледже, один раз, когда нас запустили на кухню. Это был его фирменный рецепт: спаржа с луком, два ломтика бекона с яичницей и обжаренные в масле гренки.
Как в старые добрые времена. Я думал, что все будет как-то по-другому, что у нас уже никогда не будет ни общих дел, ни общих тем для разговоров. А сейчас казалось, что мы будто и не уходили никуда от тех наших коек с безобразными подушками, от письменных столов, вид коих приводил в ужас даже самых примерных студентов. Наверное, между мной и Стефаном проснулась братская дружба, та самая, которая неподвластна пространству и времени. Насчет прочной дружбы я похвалиться не могу. Если не считать моего брата и этого ублюдка Беттеги, совсем не многим людям я мог бы доверить свою паранойю (за исключением путан, разумеется).
Однако в этот вечер я предпочел не говорить про Аниту. Я не хотел думать об этом. Я не хотел советов. Хотя у Стефана, я уверен, нашлись бы для меня мудрые слова. Но для этого должен быть еще и тот, кто их готов выслушивать.
Стефан видел мой тупой взор, устремленный в пустоту, и, чтобы расшевелить меня, наполнил бокалы великолепным бургундским вином. Закурил. Мы оба радовались возможности посидеть просто так, без слов. Сидеть друг напротив друга, как в былые времена — вот самый чудесный разговор, который стоило поддержать.
Утром над нами нависло столь сумрачное небо, что мне вспомнился Милан зимой. Я решил, нет, я захотел, очень захотел подвезти Стефана в его бюро в Монпелье, где он занимался проектами интерьеров или чем-то в этом роде, я не совсем понял. Когда он объяснял, мне все еще приходилось делать усилия, чтобы сконцентрироваться. Хотя в целом мне несколько полегчало.
Нажав на газ, я устыдился, что насмехался над водительскими способностями своего друга, он же не мог знать, что двигатель у моей тачки с примочками и в принципе мог обеспечить чуть ли не вертикальный взлет. Что же, прощения, что ли, у Стефана теперь, на свежие мозги, просить? Попрощались мы довольно сдержанно, будто должны были увидеться этим же вечером, однако очень искренне, с чувством, сопутствующим всем примирениям, когда слова сдерживаются из робости, а скорее всего, потому что вовсе не нужны.
В Милан, я должен возвращаться в Милан, к необходимости заполнять чем-то целые дни, к обязательству воздерживаться от кайфа, к позору поражения, к «теперь об этом все узнают». Но рога, как известно, как и ботинки: у каждого в шкафу своя пара имеется. Самое смешное, что внешне я все еще представлял из себя отпрыска приличной семьи — картавое «эр» в нужных местах, прямая осанка, костюмчик по мерке. Как и раньше, я должен буду посещать все эти бесконечные праздники, куда меня затаскивал мой братец из-за своей мании повыеживаться: «to see and to been seen», — так он мне ответил, когда я однажды спросил его, отчего он так зациклен на вечеринах. Сам гуляет, а своего Ламенто тупо пытается удержать в доме.