Хотела было воспротивиться, да ни сил, ни желания не осталось. Иногда нужно иметь мудрость просто принять происходящее. Особенно когда усталость валит тебя с ног, и ты мечтаешь найти место, чтобы прилечь.
– Что это значит? – растерялась я, поймав взгляд Линсена.
– То, что у вас под рукой мужчина, – жёлтые глаза прицельно сощурились. – Пользуйтесь.
– Раненый мужчина, – уточнила я.
– Раненый мужчина крепче раненой женщины, – Линсен достал из нагрудного кармана чистый платок и протянул мне.
– Что? – удивилась я. – Это ещё зачем?
– Губа, – подсказал он. Кончик его пальца описал дугу под моим носом.
Растерявшись, подняла ладонь к лицу. Подбородок покрывала влажная короста. Облизав губы и распознав знакомый вкус металла, взглянула на пальцы. Кровь в лучах заката казалась неимоверно алой, как жидкое пламя.
Так и есть. Рана над губой открылась снова, но заклятие снятия боли помешало вовремя это заметить. «Он понял, откуда у тебя эта ссадина, – заголосило подсознание голосом Сиил. – Он уже в курсе, что муж тебя избивает». Мне оставалось лишь соглашаться с внутренним голосом. Слишком уж всё однозначно, чтобы искать другие варианты.
– Неловко получилось, – пробормотала я, прижимая платок к губе. Сейчас я молила Покровителей только об одном: чтобы не дали мне покраснеть и разреветься.
Линсен лишь пожал плечами и отвёл взор. И продолжил разгружать повозку. Так, словно ничего особенного не произошло.
Прикрыв рот платком, я двинулась по мощёной тропке к дому. Толкнула знакомую калитку. Нижний угол заелозил по земле, прокапывая дугообразную рытвину.
Двор и остатки сада затянул мех вонючего рогоза. Когда-то я играла здесь, и это небольшое пространство, огороженное шатким забором, казалось мне целым миром. Вздохнула, вспомнив солнечные дни детства в объятиях сада. Теперь мой кусочек счастья прибрало вязкими лапами болото. А я даже не пыталась его отвоевать.
Доски крыльца прогнили и поросли мхом. Старое дерево зловеще скрипело под подошвами, угрожая рухнуть. Когда-то это крыльцо было добротным и прочным. Тёплыми вечерами мы сидели здесь, под навесом виноградника, разговаривая обо всём на свете.
Многое изменилось с тех пор. Навес унёс в озеро отлив, виноград иссох, а двоих из нашей троицы больше не существовало…
Я привычно повернула ключ в замке. Звук, как и всегда, показался слишком родным. Прилетевшей из далёкого прошлого весточкой. Каждый раз, заходя сюда, я надеялась, что прорву временные границы и распахну двери назад. Туда, где мы все были счастливы.
Воспоминания атаковали голову, как пули. Что если в нос ударит запах блинов и сливочного масла? Что, если мать выйдет мне навстречу в приглушённо-зелёном домашнем одеянии и большом фартуке, перемазанном мукой? Я брошусь в её объятия, в секунду помолодев на половину жизни. Прижмусь щекой к грубому льну, и тоска хлынет наружу слезами. «Что с тобой, Сирилла?» – спросит она изумлённо. А я в ответ лишь махну рукой. Она не узнает, что нас разделяли долгие годовые циклы. Безрадостные сезоны, что волоком тащились друг за другом. И грустные воспоминания, навек застрявшие в голове. Картинки, полные горечи и чувства вины, с которыми я научилась жить.
Как и всегда, мечтам не суждено было сбыться. Дверь открыла дорогу в пустой коридор, пахнущий пылью. Прогнивший пол местами проламывали глубокие трещины. Я на него и ступить-то страшилась.
Кое-как одолев полосу препятствий, я отворила ещё одну дверь, в самом конце коридора. С опаской перешагнула порог: вдруг, как пару сезонов назад, в дом пожаловали незваные гости? Но ничего не изменилось с моего последнего визита. Тот же шкаф без двери, изломанный стул и покосившийся убогий канделябр под потолком. Письменный стол со вздутым лаком, заваленный горами хлама. Прогнивший диван с большой дырой в обшивке. И шаткая двухъярусная койка в углу, угрожающая рухнуть при одном прикосновении.
Заштопанный матрац на нижнем ярусе покрывал толстый слой плесени. Обои морщились пузырями и отставали от стен широкими полосами. От одной мысли о том, что мне придётся не только ночевать, но и некоторое время жить здесь, затошнило.
Приближающиеся шаги вывели меня из неприятного оцепенения.
– Ваши вещи, – послышалось за спиной.
– Б-благодарю, – приняла ценный груз из рук Линсена.
– М-да, – заключил он, переступая порог. – Давненько здесь никого не было.
– Ага, – я удручённо кивнула и поддела ногой плесневелый матрац. Дерево под ним рассырело и прогнило. Прилягу поспать – треснет, как пить дать.
Линсен прошёлся вдоль стен, оценивая прочность. Провёл ладонью по вспученным обоям. Тщетно попытался выровнять канделябр, похожий на большую шляпу. Заглянул в покорёженные записи, навек слипшиеся со столом, а потом поднял на меня тяжёлый взгляд. Я едва не провалилась сквозь землю от стыда. Одна его повозка стоила, как добрый десяток таких хижин. За тридцать два годовых цикла я не нажила большего.
– Ты не будешь здесь жить, – сказал Линсен твёрдо.
Стыд вскарабкался по позвоночнику и сомкнул на шее костлявые лапы. Я задохнулась влажным воздухом и отпрянула к ветхой стене.
