Этим утром она подошла ко мне, сухонькая, прямая, как жердь, — полная противоположность упитанному Юрке, — и положила на край стола книгу в зеленом переплете:
— Вот, Катюша, закончишь занятия, полистай «Опыты» мыслителя Монтеня. Тебе, молодой девушке, будет полезно. И я хотела бы обсудить с тобой один раздел на странице…
Не терплю слово «полезно»!
Маргарита назвала номер страницы и отошла.
Это ее привычная хитрость — вовлечь меня в прочтение книги с таким видом, будто бы она что-то хочет со мной обсудить. Маргарита так и не смирилась, что сын ее сошелся с малообразованной девушкой из плохой семьи, но поделать ничего не могла: Юра был непоколебим. Она с пристрастием расспрашивала меня о моих родителях, а потом притворно вздыхала. Даже из моих приукрашивающих действительность ответов она делала выводы, что в моей биографии не все благополучно. Поэтому она беспрестанно пичкала меня всякой книжной моралью. Но если предложенный ею роман я еще могла прочитать, то философов — увольте, нет!
В пять часов я уже закончила свои труды. Уловив момент, когда Маргарита куда-то отлучилась, я быстро подбежала к служебной стойке и сдала книги ее напарнице. Сверху лежал так и не раскрытый мною том Монтеня.
Я торопливо выбежала из читального зала и протянула гардеробщице деревянную бирку с рисунком вишенки. Эти бирки заменяли привычные номерки, чтобы Катя-дурочка, так звали гардеробщицу, могла справляться со своими обязанностями.
Я невольно обратила внимание на мою тезку с самых первых посещений библиотеки. Это была низенькая и толстая, лет сорока пяти, женщина. На спину свисали две длинные, чуть ниже лопаток, косы, с вплетенными в них мятыми лентами. Прежде мать ее, когда была жива, заплетала дочери одну косу, что было уместнее в ее возрасте. Но год назад мать ее умерла, оставив свою умственно отсталую дочь на попечение дальней родственницы. Опекунша присматривала за Катей небрежно, но и полностью не отказывалась: ее грело желание получить комнату, где та проживала. К счастью, больная, в меру своих слабых возможностей, могла управляться с бытом. А на работу в библиотеку она была принята еще раньше из-за жалости к ее матери, работавшей в свое время тоже библиотекаршей.
Тетя Катя, получившая к своему имени приставку «дурочка», хотя и не могла постичь абстрактных понятий вроде чисел, была по-своему умна и проницательна. Она постигала людей шестым чувством, а вещи были для нее одушевленными предметами.
Кроме того, она умела гадать. Маргарита рассказывала, что Катина образованная мать, чтобы развлечь уже стареющую больную дочь, научила ее разным видам народных гаданий: на воске, на кофейной гуще, на любых узорах. Фантазии бедной больной были не лишены смысла. То, что для других девушек было развлечением, для Кати-дурочки стало дверью в неуловимый параллельный мир. Очень часто ее пророчества сбывались. Однако библиотечная провидица не могла и не хотела гадать по заказу. Все зависело от ее прихоти и настроения.
Я почти сразу почувствовала в Кате-дурочке родственную душу, а моя мгновенная реакция на любую несправедливость явилась толчком к нашей Дружбе. Вот как это случилось. Однажды на моих глазах недоверчивая тетка, получив взамен номерка бирку с рисунком ромашки, швырнула ее, разоралась и потребовала назад свою норковую шубу: боялась, что пропадет. Схватив шубу в охапку, она проследовала с ней в читальный зал. Она долго возмущалась, грозила пожаловаться заведующей. Испуганная дурочка забилась в уголок своих владений, плюхнулась на стул и, обхватив голову руками, громко разрыдалась. Я откинула доску барьера, решительно подошла к гардеробщице, погладила ее по спине.
— Не волнуйтесь, тетечка Катя, — сказала я. — Эта баба — дура безмозглая, ей еще отольются ваши слезы.
— Я, я, — всхлипывая, оправдывалась гардеробщица, — никогда не путаю одежду. Мне и картинки почти не нужды. Я и так чувствую владельца каждой вещи.
Я потрогала ее довольно толстые косы и похвалила их красоту. Меня с самого детства коротко стригли, так что кос у меня никогда не было. Тетя Катя мою поддержку запомнила. С того дня стала выражать мне симпатию доступным ей способом — угощать конфетками, подаренными ей вместо чаевых посетителями библиотеки. Я же купила ей голубую капроновую ленту. Так у нас и пошло. Катя часто пришивала мне слабые пуговицы, чистила щеткой мою куртку. Наше знакомство длилось уже года два.
Гардеробщица, увидев меня, обнажила в улыбке кривые желтые зубы и пригласила выпить с ней чашечку чаю. Я прошла за деревянный барьер и присела за колченогий столик у стены. Я вспомнила, что у меня в сумке лежит для нее подарок — жестяная коробочка от какого-то парфюмерного набора.
— Возьми, тетя Катя, будешь пуговицы или нитки в ней держать.
Тетя Катя с интересом повертела коробочку, разглядывая узор. Узор был абстракно-растительный: какие-то завитки, лианы, несуществующие яркие цветы.
— Какая веселая свадьба! — воскликнула она.
Потом удрученно сморщила лоб. — А здесь — темная точка. Ай-ай-ай.
— Чья свадьба, тетя Катя, — моя?
Катя-дурочка покачала головой и растерянно сказала:
