
Какой была женщина восьмидесятых? А если их сразу — три? И судьбы их переплетены не только между собой, но и с событиями тех лет. У каждой — своя жизнь, своя любовь, но крепко связывают их детские годы, и старый московский двор на Плющихе, и десятилетия дружбы. И работа на телевидении — сумасшедшая, интересная, счастливая, — без которой никто из них не мыслит собственной жизни. Многое придется пережить трем подругам — любовь, измену, отчаяние и безысходность. Вспоминая о событиях двадцатилетней давности, героиня понимает, что пережитое вчера рождает завтрашний день.
Татьяна Лунина
Завтра наступит вчера
20 октября, 2002 год
Принято считать, что красивых женщин не заставляют ждать, но эта явно ждала, в нетерпении расхаживая по мягкому ковру уютной гостиной и поглядывая на старинные напольные часы в углу.
«Ну что я за амеба такая! Инфузория туфелька! Беспозвоночное животное! Закатила бы разок скандал — не заставлял себя ждать». Но закатывать скандалы не умелось и не хотелось. И поэтому в который раз она ожидала мужа, опять поставившего на первое место работу. Через полчаса они должны быть в ресторане «Сулико», где заказан столик на четверых, а Вадим только сейчас закончил встречу с немцами. Дома он будет минут через двадцать. В пятницу вечером на дорогах не протолкнуться — вечные пробки. После трудовой недели народ спешит расслабиться: кто побогаче — в казино и дорогие рестораны, победнее — за город, на дачи, вырывать и сжигать последние сорняки, снимать для стирки занавески и упаковывать от крыс остатки круп, макарон и сахара для следующего сезона.
Этот вечер они решили провести в Москве, не выезжая в свой загородный дом на берегу Истры — «наш эконаркотик», как прозвал его Вадим. Потребность в этом «эконаркотике» была постоянной и росла с понедельника до субботы, избавление приносили выходные и праздничные дни, которых ждали как манны небесной. Ожидание вознаграждалось деревенской тишиной, покоем, треском поленьев в камине и закатами выплевывающими в сумерки ухмыляющуюся луну. Но сегодняшний вечер потянул одеяло на себя. Его эгоизм был вполне оправданным. Двойная дата, которую собирались отмечать, отмахнулась от шашлычной идиллии и потребовала кулинарных изысков. Дело в том, что сегодня день рождения ее мужа и полувековой юбилей дружбы Вадима и Роста. Менялись жены, окружение, места работы и проживания, но эти двое испытывали друг к другу почти мистическую привязанность на протяжении всей своей сознательной жизни. В эти минуты Рост и его последняя жена Наталья, талантливая художница, обожавшая мужа, как девчонка, должны уже подъезжать к ресторану на Большой Полянке. Она же сидела дома и ждала главного виновника торжества, как всегда занятого по горло. «Ладно, расслабься, — приказала себе, устраиваясь в мягком кресле, — не можешь изменить ситуацию — измени свое отношение к ней». Тем более, что понять Вадима легко. Ей и самой хорошо знаком тот охотничий азарт, когда, словно сеттер, выпущенный на дичь, мчишься к цели, хватаешь ее зубами и гордо несешь свою добычу хозяину — делу, которому служишь. Она взяла телевизионный пульт и принялась рассеянно скакать по каналам. Задержалась на новостях. Услышав очередные страсти о террористах, катастрофах и аферах, уже хотела нажать на красную кнопку, как вдруг ухо резанула до боли знакомая фамилия. «Этого не может быть!» — похолодела женщина и прибавила звук. «Никита Владимирович Семушкин… много сил отдавший развитию и укреплению международных связей… авторитет России в мире… Министерство иностранных дел выражает соболезнование семье покойного… гражданская панихида состоится… Государственная Дума приняла поправки к закону…» Она выключила телевизор. «Этого не может быть! Этого просто быть не может! Ведь он Совсем не старый. Господи, сколько же ему должно быть лет?» Потерянно поднялась из кресла и принялась бесцельно бродить по гостиной. В памяти всплыло: «А глаза-то у тебя зеленые, как у кошки». Вдруг привязался детский стишок: «А-бе-це, а-бе-це — сидит кошка на крыльце, шьет штанишки мужу, чтоб не мерз он в стужу». А-бе-це, а-бе-це… Подойдя к окну, отдернула штору и уставилась на светлые пятна арбатских фонарей. «А ведь я ничего о нем не слышала все эти двадцать лет». В окно барабанной дробью застучал дождь. «Вадим промокнет, пока добежит от машины к дому, — автоматом сработала мысль, — никогда не возьмет с собой зонт. И туфли, кажется, замшевые надел».
Дождевые капли, сбегаясь и разбегаясь, растекались по стеклу тонкими ручейками. Капли горели на стекле вдовьими слезами. А — капля, бе — капля, це — капля — так не сшить штанишки мужу, чтоб не мерз он в стужу. Ручейки вдруг стали расплываться, и теплая солоноватая влага, взявшаяся невесть откуда, застелила густой пеленой «сегодня» и приоткрыла «вчера», увлекая в события двадцатилетней давности. Память оказалась жадной стервой и не выпустила из своих цепких лап ни одного дня.
6 октября, 1982 год