О том, что услышал. О том, что, конечно, мог бы заподозрить Риши в неумеренных симпатиях к своей персоне и раньше, если бы правильно проинтерпретировал ее поведение, ведь взгляды никогда не обманывают. Да и Коля на что-то подобное намекал…
На душе у меня было светло и грустно.
В воздухе еще стоял смешавшийся с утренней росистой свежестью нарциссовый запах Иришкиных духов, и я некстати подумал о том, что пользоваться духами женщинам-офицерам Клона запрещено (так мне говорила Исса).
Что же это получается, Риши нарушила строгие правила только для того, чтобы доставить мне мгновения обонятельного удовольствия?
Выходит, если бы времени у нас с Риши было больше, если бы девчонки не уезжали сегодня на свой растреклятый линкор, я мог бы воспользоваться благосклонностью Риши вполне определенным образом? И никакие правила не удержали бы Риши от того, чтобы отдаться мне?
Нет, я никогда бы не воспользовался ее чувствами ради того эфемерного «хорошего траха», которым бредит по ночам половина кадетов нашей Академии.
Почему? Да потому что
Так гласила табличка, которую я видел у входа в Святилище, каковое в «Чахре» очень даже имелось, а как же без него?
Пояснить аналогию? Надеюсь, не нужно.
И еще: я был совершенно уверен в тот момент, что мы с Риши непременно встретимся. Может быть, в раю для пилотов?
Утро следующего дня Эстерсон встретил бодрячком. С первыми лучами солнца страх покинул его. А может, попросту запрятался в пресловутое «подсознание».
Между тем мысль о необходимости идти в лагуну за водой вызывала у него бурный внутренний протест. А уж идея повторить вчерашний подвиг и снова попытаться пройти по песчаной косе к брошенной станции казалась и вовсе верхом идиотизма.
– Уж лучше сдаться поисковым группам! У Родригеса по крайней мере щупалец нет, – рассуждал Эстерсон.
Кстати говоря, поисковые группы тоже не заставили себя долго ждать. В районе полудня он заслышал характерный дребезжащий гул вертолета. Затем еще одного.
Машины летели вдоль береговой полосы и приземлились возле той самой вожделенной станции. Минут через двадцать они снова поднялись и улетели на север.
Где-то через два часа оба вертолета прошли в обратном направлении, на юг.
– Зашевелились, гады. На доводку «Дюрандаля» у них лишнего человечка не допросишься. А как беглеца ловить, так гляди ж ты – лишняя сотня отыскалась, – криво усмехнувшись, пробормотал Эстерсон.
Он притаился за стволом гигантского хвойного дерева, наблюдая за тем, как исчезают вдали сыскные машины.
– Интересно, насколько их хватит, а? Дня на три, не больше? Дорогое все-таки это удовольствие – по чужим планетам шарить! – вслух рассуждал он.
За эти два с лишним дня у Эстерсона появилась привычка говорить с самим собой. Он все еще не мог решить, как следует с ней поступать – бороться или, наоборот, культивировать.
С одной стороны, в обычной жизни сами с собой болтают одни только психи. С другой стороны, он ведь не «в обычной жизни»? Только перестань использовать человеческий язык и сам не заметишь, как оскотинел…
В общем, Эстерсон решил пока не трогать новую привычку. А вместо этого обследовать полуостров на предмет наличия пресной воды.
«Все равно в ближайшие три-четыре дня из лесу лучше не высовываться».
Центральная часть полуострова оказалась весьма занимательной. Эстерсон потратил на ознакомление с ней не меньше шести часов.
Растительность там была буйной и довольно разнообразной. Раскидистые кроны высоких деревьев образовывали несколько ярусов, в которых, судя по душераздирающим звукам, время от времени происходил естественный отбор по Дарвину.
Верещали в дуплах неведомые зверушки. Чирикали и щебетали птицы. С грозным жужжанием вились над цветущими ветвями насекомые. Эдем!
Некоторые деревья были похожи на фикусы, другие – на секвойи, третьи напоминали земные платаны, разве что были еще больше.
Настоящих, «ученых» названий ни деревьям, ни животным, ни птицам Эстерсон не знал, а потому решил для себя впредь именовать флору и фауну Фелиции в полном соответствии с их земными аналогами. Если зверь похож на кролика или хотя бы имеет два длинных уха, значит, будет кроликом. Если дерево похоже на фикус – будет фикусом.
Все-таки в слове «фикус» есть что-то домашнее, уютное.
И произносить его гораздо легче, чем ломать язык на «Kerobidos vuspera vulgaris» (именно так именовалось самое распространенное на полуострове дерево в астроботанических каталогах).
О каверзах, которые таила в себе такая назывательная стратегия, Эстерсон поначалу не задумывался, пока на одной райской с виду полянке не обнаружил дерево, очень похожее на высокую голубую ель, на ветвях которой, однако, вместо шишек висели плоды, неотличимые от земных груш. Что это будет – груша или елка?
