Похоже, Пифагор в самом деле верил, что я могу общаться с людьми. Я не решилась открыть ему горькую правду. Если честно, после вчерашнего озарения мне казалось, что я не справлюсь с теми задачами, которые мне предстоят. Очень хотелось заняться с Пифагором любовью, чтобы напитаться его энергией. Но у него, судя по всему, были совершенно иные заботы.
Мы вылезли из кабины грузовика и снова полетели по автомобильным крышам. Я совсем изнемогала, когда наконец Пифагор свернул с кольцевой дороги в лес.
Венсенский лес похож на Булонский.
На горизонте ни собаки, ни кошки, ни крысы, ни человека.
– Навигатор показывает, что к твоей домоправительнице надо идти в ту сторону, – Пифагор указал мне тропинку.
Побежали между больших деревьев, которые, на мой вкус, были слишком уж молчаливы. Антенны усов не улавливали чьего-либо присутствия. И вдруг! Не успели и глазом моргнуть, как нас подкинуло в воздух, и мы оказались в большой веревочной сетке.
Ловушка!
Слишком поздно! Мы ничего не могли поделать с сеткой. Напрасно царапались, извивались. К тому же при каждом движении громко звонил колокольчик. Я попыталась перекусить веревки, но только усилила звон колокольчика.
– Не шевелись, – шепнул Пифагор.
Висели между небом и землей, ждали неизвестно чего. Одна лапа застряла в ячейке, мне было больно.
Я закрыла глаза. Пифагор, похоже, уснул.
Мучения в сетке напомнили, что я отдельное самостоятельное существо. И я сказала:
– Прежде чем я умру, мне бы хотелось тебе сказать, что я тебя люблю.
– Спасибо.
Он бесил меня невероятно! Почему не сказал, что тоже любит меня? Обожает. Больше всего на свете.
– Ты безразличен ко всему, Пифагор. Но ты не станешь отрицать, что мы пережили нечто необыкновенное, когда были вместе?
– Да, действительно.
Бесит. Бесит! Бесит!!!
– Что такое любовь, по-твоему? – не удержалась я от сарказма.
– Это… особая эмоция.
– А точнее?
– Сильная эмоция.
– А что ты почувствовал тогда со мной?
– Как бы это сказать? Нужно подумать, как выразиться поточней.
Пифагор склонил набок голову.
– Для меня любовь – когда мне с кем-то так же хорошо, как с самим собой.
Ему явно понравилась найденная формула, она выражала именно то, что он хотел сказать.
– А для меня не так. Для меня любовь – когда мне с кем-то лучше, чем с самой собой.
Пифагор открыл рот, чтобы возразить, но просто зевнул.
Я задумалась: что, если его стремление к независимости – эгоизм в чистом виде? Что, если этот кот – недостойный эгоцентрик, целиком и полностью сосредоточенный на собственном пупе? Как, впрочем, все особи мужского пола. Откуда во мне столько наивности? Как я могла поверить, что сиамский всезнайка-кот с Третьим Глазом во лбу окажется совсем другим? Мамочка меня предупреждала: «Коты – слабаки, от них нечего ждать настоящих чувств. Любить они не умеют». Почему я решила, что встретила исключение из правил?!
Пифагор покачал головой:
– Знаешь, Бастет, пожалуй, да. Должен признать, с тобой мне лучше, чем с самим собой…
Признание далось Пифагору с таким трудом, что у меня сердце замерло. Он сглотнул и продолжал:
– Мне с тобой хорошо даже в этой ловушке… Между небом и землей… Глядя в темное и опасное будущее…
Ох, уж эти самцы! Мне к ним никогда не привыкнуть. Как же трудно ему признаться в своей привязанности ко мне! Как он боится сказать, что пережил такое же откровение, когда мы слились воедино!
В общем, только мы, самки, способны отважиться на глубокие чувства и бесстрашно их выразить.
Мне не хотелось бы менять пол, в мужском теле я бы чувствовала себя эмоционально обделенной.
– Вчера, благодаря тебе, у меня обострилась интуиция, – сказала я. – Я осознала то, что давно чувствовала: я не ограничена своим телом, и это на самом деле так.
– Мне очень жаль, но у меня не случилось таких откровений, – признался Пифагор.
Внезапно мне стало ясно, что доступ Пифагора к Интернету, возможность все видеть и все знать с помощью Третьего электронного Глаза лишила его присущей нам от природы способности, которая называется интуицией.
Мне не нужна его техника, мне достаточно закрыть глаза, погрузиться в мечты, подключиться к жизненной энергии, которая пронизывает Вселенную, и мне откроются понимания, которые, возможно, гораздо ценнее, чем его.
– Извини, что сейчас я не слишком ласков, – шепнул Пифагор. – Мне по-настоящему страшно, я боюсь смерти.
А я нет.
Что такое смерть? С той минуты, как я осознала, что я всего лишь скопище пылинок, плавающих в пустоте, собранных воедино идеей, которую я составила о себе самой, я воспринимала смерть просто как иную «организацию» тех же самых частиц.
А если я это понимаю, то почему должна бояться изменить свое состояние? Умереть – значит перейти к «другому сцеплению» бесчисленного количества атомов, из которого я состою.
