что он сам—трудящийся. «Работай, работай, работай:
ты будешь с уродским горбом за долгой и честной ра-
ботой, за долгим и честным трудом». «Они войдут и
разбредутся, навалят на спины кули. И в желтых ок-
пах засмеются, что этих нищих провели». «В голодной
и больной неволе и день не в день, и год не в год. Ко-
гда же всколосится поле, вздохнет униженный народ?»
У Блока была благородно незатаенная зависть к
Некрасову, выросшему на русском фольклоре. «Лирик
ничего не дает людям. Но люди приходят и берут...
На просторных полях русские мужики, бороздя зем-
лю плугами, поют великую песню—«Коробейников...»
Над извилинами русской реки рабочие, обновляющие
старый храм с замшенной папертью,—поют «Солнце
всходит и заходит» Горького...». Написав «Двена-
дцать», Блок стал Некрасовым Октябрьской револю-
ции. Такого неукротимо фольклорного произведения
никто не ждал от Блока—кроме него самого. Эта самая
«неблоковская» поэма — в то же время самая блоков-
ская. В «Двенадцати» вырвался не видимый никому,
но ощущаемый непрестанно самим поэтом в себе,
свежий засадный полк народных ритмов, притаивший-
ся до срока, как за Непрядвой. Он был скрыт за ле-
сом только казавшихся «блоковскими» стихов.
Перед лицом памяти Блока я хочу быть честен.
Я — человек той же профессии, что и Блок, и мое
право — разговаривать о его наследстве без пиетета,
несовместимого с подлинным профессиональным и
гражданским уважением. Я не люблю очень многие,
даже знаменитые, стихи Блока, в том числе все без
исключения «Стихи о Прекрасной Даме», все его
драматические опыты, всю его, условно говоря, «де-
моническую лирику». «Я ее победил наконец. Я ее
завлек в мой дворец... Знаю, выпил я кровь твою —
я кладу тебя в гроб и пою...» «Ночь, как века, и топ-
кий трепет, и страстный бред...» «Так вонзай же, мой
ангел вчерашний, в сердце — острый французский
каблук!» «Глаз молчит золотистый и карий. Горла
тонкие ищут персты. Подойди. Подползи. Я ударю,
и, как кошка, ощеришься ты». «Божественно прекрас-
ным телом тебя я странно обожгу». «Строен твой
стан, как церковные свечи. Взор твой — мечами прон-
зающий взор». «Пускай крыло души прострелено —
кровь обагрит алтарь любви». И тому подобное.
Все это мне представляется отнюдь не самим Бло-
ком, а лишь частью декаданса тех лет, вольной или
невольной данью высокопарным штампам, принятым
в окружавшей Блока среде. Очевидно, что Блок на-
чал изнемогать пол бременем этой среды, и от сознания
необходимости платить ей эротико-мистическнй «ясак».
Еще в юности написав вроде бы восторженную ста-
тью об одном из законодателей символистских мод,
Блок проговорился: «Вдохновение Вяч. Иванова парал-
лельно теории...» Ничего себе комплимент, особенно из
иронических уст Блока! Далее еще прозрачнее: «Вяч.
Иванов оправдывает символическую поэзию теорией».
(Хороша же поэзия, которую приходится оправдывать
теорией!) В статье «Краски и слова» Блок уже почти
откровенно резок: «Среди этих истуканов самый пер-
вый план теперь загроможден понятием «символизм».
Его холили, прививали ему и зелень и просто пле-
сень, но ствол его смехотворен, изломан веками, дуп-
лнст и сух». Блок, правда, вынужденно оговорился,
что под символизмом он имеет в виду лишь «развяз-
ный термин вольнопрактикующей критики». Но эта
оговорка была лишь костью, брошенной «среде».
Околоснмволнстские воздыхатели не сразу начали
подозревать, что в их салоны проник наблюдатель с
придуманной ими репутацией символиста, а на самом
деле с внимательно отчужденными глазами враг их
внешне аитнобынатсльской, а на самом деле все-таки
обывательской болтовни. Вот что было написано этим
наблюдателем: «Символическая школа — мутная
вода... Надо воплотиться, показать свое печальное
человеческое лицо, а не псевдолицо несуществующей
школы...»
Блок не обольщался по поводу собственных салон-
ных почитателей. «Нельзя приучать публику к любо-
пытству насчет писателей в ущерб любознательности
насчет литературы».
Самым убийственным упреком в этой среде было
морализаторство. Но от боязни морализаторства ино-
гда размывалась мораль. Боязнь упрощенности при-
водила к нарочитому бегству от простоты. Боязнь
«презренной прозы» подсовывала котурны театраль-
ной поэтичности. Гражданским подвигом Блока была
победа над этой средой и вокруг себя, и внутри себя,
чего ему не простили. «Перед истинными художни-
ками, которым надлежало охранять русскую литера-
туру от вторжения фальсификаторов, вырос второй
вопрос: вопрос о содержании, вопрос, «что» имеется
за душой у новейших художников, которые подозри-
тельно легко овладели формами». Формотворчество,
отделенное от поисков содержания, лишь красиво
замаскированный эгоизм, равнодушие ко всем другим
болям, кроме своей, зачастую сильно преувеличенной
и поэтому так нежно культивируемой. Культ гордого
одиночества, противопоставление себя толпе — на де-
ле это разновидность заигрывания с толпой. «Когда
люди долго пребывают в одиночестве — например,
имеют дело только с тем, что недоступно «понима-
нию толпы», тогда потом, входя в жизнь, они ока-
зываются беспомощны и часто падают ниже толпы...»
Не об этих ли «создателях репутации» думал Блок,
