роховатость на стене, каждую трещинку на потолке.
Но в этом доме, в спальне ее матери, висела картина,
изображавшая дуэль Пушкина. «Первое, что я узнала
о Пушкине,— это то, что его убили... Дантес вознена-
видел Пушкина, потому что сам не мог писать стихи,
и вызвал его на дуэль, то есть заманил на снег и там
убил его из пистолета в живот... Так с трех лет я твер-
до узнала, что у поэта есть живот... С пушкинской
дуэли во мне началась сестра. Больше скажу — в сло-
ве «живот» для меня что-то священное, даже простое
«болит живот» меня заливает волной содрогающего-
ся сочувствия, исключающего всякий юмор. Нас этим
выстрелом всех в живот ранили». Так внутри даже
любимого отеческого дома, внутри трехлетней девоч-
ки возникло чувство бездомности. Пушкин ушел
в смерть — в невозвратимую, страшную вечную без-
домность, и для того, чтобы ощутить себя сестрой ему,
надо было эту бездомность ощутить самой. Потом,
на чужбине, корчась от тоски по родине и даже пы-
таясь издеваться над этой тоской, Цветаева прохрипит,
как «раненое животное, кем-то раненное в живот»:
Тоска по родине! Давно
Разоблаченная морока!
Мне совершенно все равно —
Где — совершенно одинокой
Быть, по каким камням домой
Брести с кошелкою базарной
В дом, и не знающий, что — мой,
Как госпиталь или казарма...
Она даже с рычанием оскалит зубы на свой родноЗ
язык, который так обожала, который так умела нежно
и яростно мять своими рабочими руками, руками
гончара слова:
Не обольщусь и языком
Родным, его призывом млечным.
401
Мне безразлично — на каком
Непонимаемой быть встречным!
Дальше мы снова натыкаемся на уже процитирован-
ные «домоненавистнические» слова:
Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст...
Затем следует еще более отчужденное, надменное:
И все — равно, и все — едино...
И вдруг попытка издевательства над тоской по
родине беспомощно обрывается, заканчиваясь гени-
альным по своей глубине выдохом, переворачиваю-
щим весь смысл стихотворения в душераздирающую
трагедию любви к родине:
Но если по дороге — куст
Встает, особенно — рябина...
И все. Только три точки. Но в этих точках — мощ-
ное, бесконечно продолжающееся во времени, немое
признание в такой сильной любви, на какую неспо-
собны тысячи вместе взятых стихотворцев, пишу-
щих не этими великими точками, каждая из которых
как капля крови, а бесконечными жиденькими сло-
вами псевдопатриотические стишки. Может быть, са-
мый высокий патриотизм — он именно всегда таков:
точками, а не пустыми словами?
И все-таки любовь к дому,— но через подвиг без-
домности. Таким подвигом была вся жизнь Цветае-
вой. Она и в доме русской поэзии, разделенном на
гостиные, салоны, коридоры и литературные кухни,
не очень-то уживалась. Ее первую книжку «Вечерний
альбом» похвалили такие барды, как Брюсов, Гумилев,
считавшиеся тогда законодателями мод, но похвали-
ли с некоторой снисходительностью, прикрывавшей
инстинктивную опаску. От еще совсем юной Цветае-
вой шел тревожный запах огня, угрожающего внеш-
ней налаженности этого дома, его перегородкам, ко-
торые легко могли воспламениться. Цветаева неда-
ром сравнила свои стихи с «маленькими чертями, во-
рвавшимися в святилище, где сон и фимиам». Она,
правда, не доходила до такого сознательного эпата-
жа, как футуристы, призывавшие сбросить Пушкина
с парохода современности. Но, однако же, услышать
от двадцатилетней девчонки такие самонадеянные
строки, как, например:
402
Разбросанным в пыли по магазинам
(Где их никто не брал и не берет!)
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед —
было не совсем приятно поэтам, уверенным в драгоцен-
ности стихов только из собственного винограда.
В ней было нечто вызывающее, в этой девчонке. Вся
поэзия, например, Брюсова, была как аккуратно об-
ставленная полумузейная гостиная в Доме Поэзии.
А поэзия Цветаевой не могла быть ни вещью в
этом доме, ни даже комнатой — она была вихрем,
ворвавшимся в дом и перепутавшим все листочки
эстетских стихов, переписанных каллиграфическим
почерком. Впоследствии Цветаева скажет: «Всему
под небом есть место — и предателю, и насильнику,
и убийце, а вот эстету — нет! Он не считается, он вы-
ключен из стихии, он — нуль». Цветаева, несмотря
на свой кружевной воротничок недавней гимназистки,
явилась в Дом Поэзии как цыганка, как пушкинская
Мариула, с которой она любила себя сравнивать.
А ведь цыганство — это торжествующая над домови-
тостью бездомность. Уже в первых цветаевских сти-
хах была неизвестная доселе в русской женской по-
эзии жесткость, резкость, впрочем, редкая и даже
среди поэтов-мужчин. Эти стихи были подозритель-
но неизящны. Каролина Павлова, Мирра Лохвицкая
выглядели рядом с этими стихами как рукоделие ря-
дом с кованым железом. А ведь ковали-то еще сов-
сем девичьи руки! Эстеты морщились: женщина-куз-
нец — это неестественно. Поэзия Ахматовой все-таки
была более женственна, с более мягкими очертани-
ями. А тут — сплошные острые углы! Цветаевский
характер был крепким орешком — в нем была пу-
гающан воинственность, дразнящая, задиристая аг-
рессивность. Цветаева этой воинственностью как бы
искупала сентиментальную слюнявость множества
томных поэтессочек, заполнявших в то время сво-
