Организаторы больше всего боялись забюрократи-
зированное™ атмосферы. Сциллу бюрократии они
преодолели. Но фестиваль угрожающе напоролся на
Харибду анархии и начал на наших глазах катастро-
фически тонуть. Сцена шаталась от безалаберной
толпы, плесканувшей на нее со всех сторон, как
грязная, в нефтяных разводах, волна. Распоясавшее-
ся в буквальном смысле меньшинство объявило, вне
шнисимости от желания большинства, диктатуру пля-
жа на сцене. Полицейские в форме держались не
менее чем за три километра от сцены, что было с
их стороны неглупо. Во времена терроризма даже под
плавками мог скрываться револьвер или хотя бы не-
большая бомбочка. Полицейские в штатском по-
шныривали, но, не без резона, побаивались. От госу-
дарства представительствовали лишь машины «ско-
рой помощи», стоявшие наготове в кустах.
Подходы к сцене, сама сцена и даже микрофон
никем не контролировались. Это была идея свободы
публики, идея ее слияния с поэзией, идея поисков
молодых неведомых талантов, якобы зарытых в пляж-
пом песке. Но пляжный песок и почва поэзии — раз-
ные вещи. Свобода пляжа превратилась в диктатуру
пляжа. От шести до девяти вечера приглашались
высказаться все желающие.
В девять начинался вечер итальянской поэзии. Но
когда итальянские поэты робко появились, пляж, за-
хвативший сцену, и не подумал уступить место. По
сиене метались человек сто в плавках или голышом
С микрофоном, танцующим из рук в руки. Но вместо
того, чтобы наконец-то обнаружить свои, неведомые
миру таланты, они орали нечто нечленораздельное,
ничем не напоминающее стихи, или произносили до-
морощенные сексуальные или политические декла-
рации.
Некоторые просто-напросто демонстрировали, по-
чему-то перед микрофоном, определенные части тела,
как будто эти части готовы были вот-вот задекла-
мировать. Девушка лет семнадцати со слипшимися,
мокрыми волосами, пересыпанными песком, держала
микрофон минут пять, пошатываясь то ли от перс-
выпитости, то ли от перекуренности, и вообще ничего
не могла сказать — звуки не складывались в слова.
На ней была только коротенькая белая маечка, а
трусики, видимо, где-то затерялись. Ее восторженно
подняли на руки два могучих бородача, чьей един-
ственной одеждой являлись цепочки с медальонами,
болтавшиеся на мохнатых грудях, и показали пуб-
лике, очевидно, как символ великой невысказанности,
которая выше поэзии.
Почему-то приволокли два голых манекена, вы-
глядевших весьма застенчиво рядом с голыми людь-
ми. Кто-то прохаживался взад-вперед по краю сцены
в гигантской карнавальной маске крокодила. Милый
улыбчивый человечек, похожий на карлика-переро-
стка, улучая момент, то и дело подскакивал к мик-
рофону и пулеметно отчеканивал афоризмы Платона,
Канта, Гегеля, Кропоткина, затем молниеносно уда-
лялся и выжидал следующего момента для произне-
сения великих мыслей, им коллекционируемых.
Небритые организаторы в грязных шортах и пляж-
ных резиновых сандалиях, сброшенные норовистым
конем скандала, пытались добиться порядка столь
беспорядочно, что сами стали частью общей дезор-
ганизации. Их идея свободной пляжной публики ото-
брала у них самих свободу пользоваться микрофоном.
Некоторые итальянские поэты, все-таки протиснув-
шиеся к микрофону, что-то пытались прочесть, но их
заглушали, отпихивали мелкие бесы пляжа. Мелкие
бесы вдруг показались бесами по Достоевскому, и
пахнуло промозглой одурью нечаевщины, когда один
из итальянских поэтов, пытаясь зловеще загипноти-
зировать публику, проорал «гражданскую» миниатюру
буквально следующего содержания:
Я убил Альдо Моро!
Настало время
убить всех остальных!
Стало на мгновение страшновато, ибо список
«всех остальных» был угрожающе широк. И тут слу-
чилось нечто неожиданное, мгновенно показав все-
таки существующую, на счастье, неоднородность
публики. Лишь малая часть встретила это милое
приглашение к убийствам с энтузиазмом. Из толпы
полетели бумажные пакеты с песком, раздалось не-
годующее улюлюканье. Единственным итальянцем,
заставившим слушать себя в тот вечер, оказался
мальчик лет двенадцати, неизвестно откуда бесстраш-
но выскочивший на сцену и прочитавший немножко
ПО-детски, но в то же время с пылающими глазами
карбонария революционное стихотворение Умберто
Саба. На единственные две минуты воцарилась ти-
шина, как будто ангел пролетел. Отказ большинства
публики поддержать терроризм, двухминутное ува-
жение хотя бы к ребенку были единственными двумя
крупицами надежды на завтрашний день, когда дол-
жен был состояться вечер европейской поэзии.
Организаторы заверяли, что к гостям отнесутся
иначе, чем к своим, они ухватились, как за соломин
ку, за веру в традиционное итальянское гостеприим-
ство. Но после бедламного открытия кое-кто из них,
видимо, крепко выпил от расстройства чувств, как,
впрочем, и некоторые участники фестиваля, и похмель-
ная некрепость рук ощущалась в недержании микро-
фона, опять бесконечно вырываемого ворвавшимся
на сцену пляжем. Все же публика начала слушать
стихи, особенно аплодируя четким ироническим строч-
кам поэта из ФРГ Эриха Фрида. Публике уже подна-
доел хаос: развлечение становилось скукой.
Ведущий, милейший парень Витторио Кавал, ар-
