тист и поэт, плеснул на свое лицо цыгана минераль-
ной водой прямо из бутылки, освежился, сконцент-
рировался и яростно прочитал по-итальянски отрывок
из поэмы Исаева «Суд памяти». Строчки о красном
знамени, сияющем сильней, чем знамена всех других
стран, прозвучали особенно впечатляюще, ибо крас-
ное знамя по-итальянски — это знаменитая «бандьера
росса». Одновременно раздались и аплодисменты и
свист. Затем Исаев стал читать эти стихи по-русски.
Он весь встопорщился, врос в сцену и мужественно за-
молотил рукой воздух в такт темпераментно читаемым
стихам, хотя воздух этот был наполнен страшным
гиканьем, и дочитал-таки до конца, награжденный за
силу воли аплодисментами.
Затем выступал ирландский поэт — увы! — пре-
бызавший в прострации. Получив микрофон, поэт
7 Е. Евтушенко
странно заколебался всем телом, как изображение
на испорченном телеэкране, и стал неумолимо терять
равновесие. Всем стало ясно, что он мертвецки пьян.
Он даже не мог разобрать букв на двух собственных
страничках, еле держа их в руке. Но при этом поэт
очаровательно улыбался, чем вызвал симпатию окру-
жающих. Он прохрипел в микрофон одно-единственное
слово — «виски», как будто только оно и было на-
писано на двух страничках. Фляжка была с восторгом
подана, и поэт, осушив ее одним махом, стал рушить-
ся на заботливо подставленные руки зрителей.
И вдруг раздался громовой крик, как выражение
заботы о немедленной витаминизации ослабшего поэ-
та: «Минестрони! Дадим ему минестрони!» И от од-
ного из костров, с поднятым на шест огромным поход-
ным котлом, окутанным паром, знаменитого итальян-
ского овощного супа, прямо по телам зрителей
поперли несколько косматых молодцов, похожих на
дикобразов. Удивительно, с какой акробатической
ловкостью донесли они котел на сцену, никого не
ошпарив, и начали кормить из половника павшего на
сиену поэта. И снова на сцену полезли все, кому
не лень, и она закружилась, поплыла, как беспомощ-
но кружится паром, сорвавшийся с троса.
— Ты когда-нибудь видел что-либо подобное? —
спросил я своего старого сан-францисского друга
Лоуренса Ферлингетти.
— Нет.
Мы оба ушли со сцены, потому что нам на ней
нечего было делать.
Но у хаоса есть, может быть, одно-единственное
положительное качество. Хаос вырабатывает в лю-
дях, не поддавшихся ему, чувство солидарности. Утро,
как всегда, оказалось мудреней вечера. Правда, это
утро началось для нас ночью, когда мы не спали и
думали, как быть. Но мы не разбивались в наших
раздумьях на отдельные делегации. Мы все, поэты
разных наций, разных и порой даже противоположных
направлений, почувствовали себя делегацией поэзии,
которую оскорбляют, которой не дают говорить.
На десять часов утра поэты назначили «военный
совет». Аллен Гинсберг, уже года два как остриг-
ший свою знаменитую бороду и сменивший буддист-
ские одежды на костюм из магазина братьев Брукс
и скромный галстук какого-нибудь фармацевта из
Бронкса, предложил не сдаваться хаосу, всем вместе
защитить честь поэзии и вместо задуманного, запла-
нированного ранее вечера только американской поэ-
зии устроить совместный вечер с европейскими поэ-
тами, отказавшимися вчера выступать в неразберихе.
Первый раз я видел Аллена Гинсберга, «воспевателя
хаоса», в роли строгого защитника порядка.
«Сдаваться какой-то кучке хулиганов?» — проры
чал американец Амнри Барака, похожий на Мохам-
меда Али в легком весе. Все проголосовали — не сда-
ваться. Решили, не надеясь на организаторов, взять
защиту микрофона в свои руки. Тед Джонс нарисо-
вал эскиз каре из стульев вокруг микрофона.
И вдруг один из организаторов заявил, что стулья
на сцене явятся символом привилегированности поэ-
тов и это может спровоцировать насилие. Отец амери-
канских «литературных хулиганов» Уильям Берроуз,
самый старший из всех участников фестиваля, заявил,
что на стуле удобней сидеть, что вообще у него артрит
и если ему не дадут стула, он выступать не будет. Кто-
то задумчиво предположил, что стулья смогут ока-
заться оружием в руках потенциальных нападающих.
«Но они могут быть оружием и в наших руках! —
прорычал Амирн Барака. Поэтесса Дайана ди Прима
предложила как компромисс подушки, взятые из го-
стиничных номеров. Сочли, что это будет еще «буржу-
азией». Поставили на голосование: считать или не
считать стулья «идеологическим символом»? Поста-
новили незначительным большинством голосов: счи-
тать и, следовательно, ими не пользоваться.
Разработали порядок выступающих и тактику.
Главное — защищать микрофон и друг друга. В слу-
чае захвата микрофона в чужие руки парализовать
противника выключением звука. Разошлись.
Однако часов в пять новый «военный совет». Ор-
ганизаторы с трясущимися лицами сообщили, что
«поэты пляжа» сорвут вечер, если их не включат в
список через одного. «Сколько их?» — спросил Аллен
деловито. «Двадцать пять». — «А сколько человек за
их спинами?» — прорычал Амирн Барака. «Человек
сто — сто пятьдесят», — неопределенно ответили
организаторы. «Вооружены?» — спросил Амири Бара-
ка. «Кто знает... Очень может быть». — «А эти двад-
7*
195
цать пять действительно пишут стихи?» — спросил
Аллен. «Неизвестно...»
Тут меня и взорвало. Помню только, что именно
