пич, и почти таким же свежим, как вода».
Но для того, чтобы эта пятница настала, будущие
поколения должны помнить о том, что мертвые были...
КАРТИНЫ, СВЕРНУТЫЕ В ТРУБКИ
Весной шестьдесят третьего года я был в гостях
у Пабло Пикассо в его доме на юге Франции.
Маленький быстрый человечек со сморщенным
лицом старой мудрой ящерицы, столько раз остав-
лявшей хвост в руках тех, кто пытался ее схватить,
приручить, показывал мне свои работы. Сам он смот-
рел не на них, а на меня. Лукавые, искрящиеся любо-
пытством глаза, казалось, раскладывали меня на со-
ставные элементы, а потом вновь складывали уже в
каких-то иных, подвластных только воображению это-
го человека сочетаниях. Рама написанной в грязно-
розоватых тонах картины «Похищение сабинянок»
покачивалась, поставленная на загнутый кверху эски-
мосский шлепанец из тюленьей шкуры, надетый на
босу ногу. Руки, поросшие седыми, но какими-то весе-
ленькими волосами, с молниеносностью фокусника
показывали мне то мифологические композиции мас-
лом, то иллюстрации тушью к Достоевскому, то услов-
ные карандашные наброски. Уверенные и небрежные
взаимоотношения рук Пикассо с его работами были по-
хожи на взаимоотношения рук кукольника с его ге-
роями, выведенными на парад-алле при помощи еле
видимых ниточек. Работы плясали в руках, кланялись,
исчезали...
— Ну что, понравилось что-нибудь? Только чест-
но... Что понравилось — подарю... — так и ввинчивал-
ся в меня Пикассо глазами, вращающимися, как у
хозяина тира из книги «Белеет парус одинокий».
Я чувствовал себя Гавриком, но честно пробормотал,
что мне больше нравится голубой период, а не эти
последние работы.
Два молодых человека с напряженными оливко-
выми лицами подпольщиков, не представленные по-
именно, очевидно, по конспиративным причинам (Пи-
кассо попросил фоторепортера из «Юманите» не фото-
графировать их), еще более напряженно перегляну-
лись. Пикассо неожиданно для всех восторженно
захохотал, потребовал шампанского, которое немед-
ленно возникло на подносе в руках хозяйки, как будто
было на наших глазах создано из ничего воображе-
нием гения.
— Жива Россия-матушка! Жива! — кричал Пи-
кассо, размахивая бокалом. — Жив дух Настасьи
Филипповны, бросающей в огонь деньги! Ведь каждая
моя подпись даже под плохоньким рисунком — это
не меньше десятка тысяч долларов!
Пикассо обнял меня и поцеловал. От него пахло
свежими яблоками и свежей краской. Два молодых
человека с напряженными оливковыми лицами тем
временем скатали в трубки три холста, указанных
жестом хозяина, и, не попрощавшись, растворились
в огромном, наполненном тюрьмами и заговорами мире.
Картины Пабло,
свернутые в трубки,
вас принимали
молодые руки,
пропахшие в подполье деловитом
гектографами
или динамитом.
Картины Пабло, свернутые в трубки,
какие совершали вы поступки!
В каком-нибудь замызганном подвале
подпольщики вас грустно продавали,
но этим никогда не предавали.
Миллионер
чуть левый
из Нью-Джерси
рукой боксера в рыжеватой шерсти
отсчитывал им деньги,
на которые
печатала воззвания
история,
и на Мадрид
листовок стая падала,
как живопись, разодранная Пабло.
Картины Пабло,
свернутые в трубки,
возможно, краски ваши были хрупки,
но вас,
как дополнительная краска,
скрепляла кровь
кастильца или баска.
Для тех картин,
лишенных света, воздуха,
в стране распятой
не нашлось ни гвоздика.
Гвоздей десятки тысяч
уходили
на грузные портреты каудильо,
ценители,
как он хвалился,
классики,
которому мешали
все «пикассики».
И стали стены столькие пусты
из-за жандармской той переоценки.
Когда людей всех лучших ставят к стенке,
со стен сдирают лучшие холсты.
Был запрещен Пикассо,
но выласкивали
по-ханжески Эль Греко и Веласкеса.
Для классика живого — нету места.
А мертвый классик тих —
не жди протеста.
Но от такого лицемерья века
хотел свернуться в трубку
и Эль Греко.
Но воины Веласкеса
под латами,
но мальчики Мурильо под заплатами
Пикассо в трубках
на груди запрятали!
Но инсургенты Гойи
на расстреле
сквозь эти трубки
на убийц смотрели!
Картины Пабло,
свернутые в трубки,
вы мчались на конях,
садились в шлюпки
и даже становились парусами,
себя спасая от погони сами!
И, может быть,
подпольщик в Барселоне,
взяв эту трубку
в юные ладони,
как будто в потайной трубе подзорной
в ней видел мир прекрасный —
не позорный,
лишь совести и небу поднадзорный.
Картина в трубке,
как сестра Эль Греко,
к маслиновым глазам прижавшись крепко,
дарила им возможность видеть что-то,
что невозможно видеть из болота.
Увидел глаз волшебной той трубы
то, что не видно трусам и невеждам:
изгнание искусства из страны
кончается всегда
победным въездом.
Картины Пабло,
свернутые в трубки,
вам приносили голуби, голубки,
из кузниц
и Урала,
и Уэски
в усталых клювах
гвозди для развески.
И, запоздало поклоняясь гению,
Испания в слезах
встречала «Гернику»,
и край холста,
еще в пыли изгнания,
целует,
словно край пробитый знамени.
Бессмертные страницы и холсты
всегда пробиты пулями незрячими.
Сворачиванье в трубки красоты
становится
всемирным разворачиваньем!
Изводятся фашисты
от стараний
согнуть искусство в трубку,
в рог бараний.
Но и блестинка горизонта в трубке,
как форточка надежды —
в мясорубке.
Но и бараний рог
от боя к бою
становится подзорною трубою!
