Смеется Гриша, подобострастно смеется. Одного мы с ним возраста, но я и трюмы прошел, и молотки, и вообще я битый-тертый зек, а он — булка с маслом, и в менты еще его не загнали по какому-то недоразумению (через месяц это недоразумение отрядные менты исправили). И это Гриша осознает, и ведет себя соответственно. А в зоне и то главное!
Сидим, хаваем, попиваем купчик, каждый из своей кружки. Не чифир пьем, купец. Хорошо!
Главный праздник у зека советского — отоварка! Ежемесячная отоварка… Но, бывает, лишают зека этого праздника! Начальник отряда, кумовья, режимники, ДПНК, все могут накатать докладную на тебя, и хозяин вынесет постановление — лишить очередного отоваривания сроком на один месяц… И нет праздника, украли менты поганые, и волю украли, и праздник любимый, народный! И наливается зек злобой, и страшен его гнев, и горе тому, на чью дурную голову он падет! Ой, страшен гнев! Опытный зек лучше в трюм очередной раз сядет, лишь бы праздник спасти…
И пусть не удивляет никого, как опытный зек говорит, почему из него мат не вылетает каждую секунду. Опытный зек на то и опытный, что он знает, где обложить так, что мороз по коже продерет, а где ласково, как не все на воле говорят, чирикнуть. На то он и опытный зек.
Но сегодня у всей зоны праздник! У всех зон Великого и Советского Союза! Щедрая гуманная советская власть увеличила своим рабам ежемесячную отоварку! Вместо основных пяти рублей — двенадцать! Ого! Живем, братва, от рубля и выше! Вместо двух за план — четыре!
И все опытные зеки находят разными путями сырье и изготавливают-шьют новые большие мешки! И я в их числе. Я шью большой, красивый мешок из синей хлопчатобумажной ткани. И никто не знает, где я ее поднял, где она неправильно висела. А это в школе висел халат учителя по химии. Теперь он там не висит… А мешочек выходит отличный.
Сижу на уроке в школе, не слушаю учителя, представляю, как пойду с новым мешком на следующий месяц в магазин…
Иванов! — заглядывает в класс наглый шнырь кума. Иван Никифорович, учитель литературы, мгновенно вскипает:
— Стучаться надо, молодой человек, и вообще, у нас урок — новую программу объясняю!
— А мне это до лампочки! Полковник Ямбаторов требует осужденного Иванова к себе!
Бреду под мелким сырым снегом вслед шнырю и горестную думу думаю: день рождения в трюме справлял, так то для меня уже обычно, какая-та блядь за мешок меня сдала…
— Осужденный Иванов Владимир Николаевич, — тарабаню легенду, по привычке взяв руки назад и жду, уперев взгляд в окно.
Кум начинает, как обычно:
— Мразь! Мразь! Ты что пишешь, мразь, мразь! Это что! Мразь, мразь! Это как ты додумался, мразь, мразь!
И трясет тетрадкой. Я ее узнаю — неоконченная повесть об офицере КГБ, который полюбил шпиона-гомосексуалиста из США…
— Да я тебя, мразь, мразь! Мразь, мразь!
Но, слава богу, времена Тюленя, вроде бы, миновали, канули в лету и совершенно целый опускаюсь в трюм, в одиночку, дописывать в голове неоконченную повесть. Благо, времени у меня много, дали, как всегда, пятнашку. Интересно только, какая сука трахнутая вытащила тетрадь из моей наволочки… Но бить не буду и даже искать не буду. Устал, да и бог с ней. Интересно, во времена террора кум никого не побил ни сам, ни приказал отлупить… Хотя косвенно и он в терроре замазан, но все равно, больше другие старались, вот бестия якутская… А я то думал — за мешок, дурак… Как бы продолжения не было б…
И продолжение было. Но совершенно неожиданное для меня. Через месяц после выхода с трюма за писанину, вызвал меня ДПНК майор Парамонов. Иду по морозцу и не знаю, за что и куда.
— Осужденный Иванов…
— Да садись, садись, — прерывает меня сидящий у пульта майор и показывает на стол. А на нем ручка шариковая и тетрадка.
— Слышь, Иванов, допиши окончание.
— Какое окончание?..
— Да брось ты, я не кум, окончание повести про кгбешника-петуха…
Ишь ты, не кум, все равно мент, администрация, вдруг ловушка на раскрутку…
Сижу, думаю, как отбрехаться. Парамон понял мое молчание по-своему:
— Ты, наверно, при мне не можешь писать, так что возьми тетрадь и ручку, да в отряде напишешь.
Я решаю обнаглеть, чтоб отбить охоту у майора:
— Во-первых, я сам писать не буду — это сроком новым пахнет, и поэтому, во-вторых, плита чая. Вперед…
Парамон согласен на все, так ему хочется узнать окончание, видимо литературу любит.
Забираю чай, тетрадь с ручкой и иду за Дябой. Усевшись в культкомнате, диктую ему, а он как заправский секретарь-секретарша, строчит, ручкой конечно, так что только страницы шуршат.
— А он разберет твой почерк?
— Разберет, — успокаивает меня петух-стенографист. Диктую дальше. Через два часа несу тетрадь в ДПНК. Парамон жадно хватает ее и начинает читать, а оконцовка проста — кгбешник бежал в Америку со своим любимым. Так как там нет уголовной ответственности за гомосексуализм…
Плиту я поделил с Дябой пополам. Это был мой первый законный гонорар. Приятно быть читаемым писателем. Но не в зоне…
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
