— Падаль! Тварь! Трус! — слышит князь неодобрительные возгласы, обращённые в сторону седого старика, что стоит теперь посреди зала.
Но этот человек даже не вздрагивает. Стоит прямо, не обращая внимания на выкрики толпы. Гордый… Он кажется простолюдином по одежде, в которую одет, и по чертам лица. Однако держит он себя, как подобает дворянину. Пленник не кажется испуганным, хоть в морщинах на его лице и видится печать страданий.
Пленник спокойно, словно нисколько не волнуясь о своей участи, рассказывает свою историю. Тихий, охрипший голос едва ли пытается просить для себя смягчения приговора. И горделивая осанка. Вовсе не такая, какая должна быть у труса. И глаза… Что-то не так было с этими глазами — Нариман это знал точно. Только вот — что было не так? Вот бы человек подошёл ближе — чтобы князь смог разглядеть… Однако дружинники не подпустят его достаточно близко. Князь прекрасно знает правила, хоть и не слишком желал бы им подчиняться.
Пленник — несчастный и продрогший — стоит перед ним в ожидании приговора. Он не просит милости у князя. Просто ждёт, не пытаясь как-то повлиять на решение. Что, всё-таки, не так с его глазами?.. Нариман всё силится это понять. Он внимательно разглядывает пленника — по одежде он выглядел хуже большинства его подданных, особенным здоровьем тоже не отличался, как не отличался красотой и, по видимому, знатным происхождением. Но гордость, заметная даже тогда, когда он был в лохмотьях, голоден и на грани смерти, выдавала в нём человека незаурядного.
— Бежал от графа Лешверзи! — с презрением — тихо, но в тоже время звучно — выдыхает Колин, когда Нариман просит назвать ему человека, который ждёт его суда.
Лешверзи… Об этом графе Нариман прекрасно наслышан. Жестокий человек, хотя, наверное, не более жестокий, чем он сам. Не союзник Ярвиненам, но и не враг. Проблема всех этих северных аристократов была в разрозненности… В их непомерной гордыне, когда они не могут объединиться перед лицом угрозы только из-за того, что не могут договориться, какой из родов будет играть главную роль. И граф Керн Лешверзи ничем не лучше Ивара Ярвинена. Стравить бы их между собой…
Однако, сейчас князя интересует вовсе не граф Лешверзи. Пленник занимает его больше. Князю любопытно, как такой человек мог сбежать от всевидящего графа — хромой, едва живой старик со странными глазами… Измученный, со впалыми щеками и отрубленным пальцем на левой руке. Но безмерно гордый. Нариман никогда не любил гордых людей — потому что и сам был гордецом.
Законы требуют того, чтобы беглец был наказан и казнён. Однако князь не торопится — какой ему прок от смерти этого человека? Быть может, он и не мог бы быть заменой столь преданному дружиннику, как Колин, но беглец определённо стоил сотни таких людей, как Гвала. А таких, как Гвала, было большинство. Трусливых, но в целом преданных, которых следовало подгонять, подстёгивать, которым нужно было угрожать, чтобы они не сбежали в самый нужный момент. Какой прок Нариману от законов этих северян? Казнить человека, сбежавшего от союзника — это князь ещё мог бы понять. Но зачем ему убивать того, кто сбежал от его врага? Того, кто при правильном подходе смог бы помочь? «Враг моего врага — мой друг», не так ли?
— Кто он таков? — спрашивает нойон. — Меня не интересует, от кого он сбежал. Меня интересует он сам.
Глаза пленника кажутся Нариману умными. Вот что с ними было не так. Люди в большей своей массе глупцы. От слов князя пленник поднимает голову. Смотрит напряжённо, словно выжидая что-то. Но не боится. И нойону это нравится — нравится этот гордый человек, что, пожалуй, скорее бросил вызов, нежели трусливо сбежал. Нравится его упрямство, его
Колин подзывает одного из своих оруженосцев, чтобы задать ему вопрос, на который желал получить ответ князь. Что же… Значит, Колин и не узнавал имени этого человека в тот момент, когда вёл его в зал. Очень на него похоже — его дружинник никогда не отличался любопытством, в чём были его достоинство и, одновременно, слабость. Колин был преданным и никогда не задавал лишних вопросов, что было весьма удобно Нариману, когда дружинник общался лично с ним. Однако он не слишком любопытен и тогда, когда должен охранять границы владений князя, что уже гораздо хуже.
— Его зовут Менанкон, — говорит Ганс робко, словно опасаясь того, что Колин или князь попытаются его ударить за то, что он посмел узнать имя пленника.
Ганс куда более любопытен, нежели его наставник — умный, сообразительный парнишка, один из тех, которых стоило учить всяческим наукам и жизненным премудростям. Любознательный, вежливый и открытый юноша шестнадцати лет — и как только Колин со всей своей любовью к правилам не уничтожил эту тягу к знаниям и искреннюю доброжелательность?..
Дальше говорить нет нужды. Нариман сам прекрасно всё знает об этом человеке. Но Ганс продолжает.
— Он делал Лешверзи камнемёты — и весьма неплохие.
