Зажмурься покрепче полностью

И она танцевала — для него. Против него. Пот сверкал на вздымающейся груди, губы блестели от влаги. Она приближалась, касалась его бедром, пронзая током его плоть, а затем раздвигала ноги, скользила по коже шершавым лобком, и в его горле сгущался крик, вопль ужаса; он чувствовал, как ужас струится по венам, как сердце рывками выталкивает яд, как под небом зарождается звук — сначала слабый стон, но вот он растет, растет, просится наружу сквозь сжатые зубы, а ее глаза горят, она прижимается к его паху своим, и он наконец кричит, рычит, исторгает рев, сотрясающий мир, высвобождающий члены из невидимых пут, хватает охотничий нож — священный кинжал, — со всей мощью земли и неба, которые в нем сошлись, взмахивает этим кинжалом, очертив прекрасную и страшную дугу, и даже не замечает, как лезвие проходит сквозь потную шею.

Голова ее откидывается и падает, падает, исчезая где-то во мгле, на полу, и тело, мокрое от истомы, превращается в серый прах, который уносит поднявшийся ветер, наполняющий душу теплом, светом, покоем и знанием: вот она — его миссия.

Вот он — его путь.

Большинству людей Господь открывается медленно, постепенно, годами. Однако на иных Он обрушивается словно вспышка молнии — освещая все вокруг, испепеляя нечистоты.

Так получилось и с ним.

Ясность и торжество первого откровения возвращались к нему каждый раз, не теряя крепости, и Великая Истина «сказки» пронизывала его с каждым новым переживанием.

Истина была проста: Саломея не отрежет голову Иоанну, как приказал Ирод, если Иоанн первым нанесет удар. Иоанн, который ожил в нем, чтобы исправить историю. Иоанн, победитель коварной Евы. Иоанн Креститель, исповедующий крещение кровью. Иоанн Каратель, стирающий первородную слизь с лица земли. Палач змеи Саломеи — воплощения предвечного зла.

Откровение придавало смысл его жизни.

Он принял его смиренно и теперь испытывал лишь бескрайнюю благодать и благодарность.

Ведь сколько людей в этом мире живет, не зная, кто они и в чем их предназначение!

Про себя он знал.

И знал, что он свое предназначение исполнит.

Он позвонил, когда Гурни сворачивал на парковку у здания окружной прокуратуры. Голос звучал нервно, и в нем слышались нотки непривычной фамильярности.

— Дэйв, я насчет вчерашнего разговора… ну, про девушек, которые пропали… я тогда сослался на конфиденциальность, но все-таки решил сделать пару звонков и навести справки — сам, осторожно, не привлекая лишнего внимания. Чтобы не выдавать имен третьим лицам, понимаете?

— Понимаю.

— В результате я кое с кем созвонился и… наверное, рано делать выводы, но, похоже, происходит нечто странное.

— Что значит «странное»?

— В общей сложности я сделал четырнадцать звонков. У меня было четыре номера бывших учениц и десять номеров родителей или опекунов. С одной из учениц мне удалось поговорить, другой я оставил сообщение на автоответчике. Еще два номера больше не обслуживаются. Я также дозвонился в две семьи, остальным восьми оставил сообщения, и двое перезвонили. Итого состоялось четыре разговора с родственниками.

Гурни пришел в некоторое замешательство от этой нервозной арифметики, но решил не перебивать. Эштон продолжил:

— В одном случае — все хорошо, никаких проблем. Но в трех других…

— Постойте, — не выдержал Гурни. — Что значит «никаких проблем»?

— Значит, что семья в курсе местонахождения девушки. Сказали, что она в колледже и они с ней говорили чуть ранее в тот же день. А по трем другим номерам ответили, что понятия не имеют, где девушки. Если абстрагироваться от нашего контекста, такой ход событий не слишком примечателен: я лично рекомендую некоторым выпускницам, особенно если речь идет о токсической зависимости, решительно сепарироваться от родителей. Бывают случаи, когда воссоединение с семьей не способствует выздоровлению. Думаю, вы понимаете, о чем я.

Гурни чуть не проговорился, что уже слышал это от Саванны, но вовремя спохватился. Эштон продолжил: