«Я прекрасно понимаю Ваше желание и страсть Вашу как неофита, но тем не менее даже такая осторожная попытка с Вашей стороны, как вылазка в Зеленинский сад, мне показалась преждевременной и опрометчивой. Свежий, ничем, кроме самоуверенности, не забитый взгляд дилетанта – всё это я признаю только при наличии спасательного круга: оригинальности, которой… увы, к большому сожалению… Но не о том спешу сказать. Насколько выпукла – рельефна, если хотите – картина Вашего Каменска, настолько она плоска и невыразительна в Каменске-комнате, где, как впрочем и в Зеленинском садике, города я не узнал, хотя замечание Ваше по поводу узнавания принял, хоть и не счёл за аргумент: да, так оно и есть, я действительно в деревне никогда не был дольше одного дня. И всё же повторяю: адаптация в культуре такого гигантского организма-механизма, как Ленинград, процесс затяжной и мучительный и не всегда, надо заметить, приводящий к положительному результату. Читайте петербургские повести Гоголя, Достоевского, Андреев – Белого и Битова. Речь веду о художественном восприятии, не говоря уж о художественной продукции.
Герой Ваш излишне экзальтирован. Зачем? Почему?
Отец быстро, можно сказать моментально, раскалялся и тут же остывал. Там, где-то в грудной клетке, был у него, наверное, вмонтирован малогабаритный, но надёжный радиатор, и если бы не он, не этот радиатор, отец давно бы уже расплавился. Зла отец не помнил, а коли и помнил, то злом на зло не отвечал и не держал обиды век. Зная это условие, задачу я решал мгновенно – в одно стремительное действие, суть которого была в том, чтобы успеть смыться и не угодить под горячую руку. А Николай – тот долго раздумывал, – задачи решать он любил: долго мудрил над ними, пытаясь найти оригинальный ход, но в случае с отцом результат получал всегда неудовлетворительный – был наказан. Работая, отец добрым не становился, никогда ничего не объяснял, что и как делать, не показывал, хотел или считал, что мы сами до всего должны были доходить своим умом, «допетрить», ну а как – это его уже не заботило. Сунет в руки топор, к примеру, руби, скажет, паз, а сам стоит над душой и смотрит, смотрит, зубами скрипит, скрипит, а потом и рявнкет:
– Ну, мать честная, ни хрена не могут делать! – и топор – коли топор, к примеру, – из рук вырвет. Можешь уходить. И уходить, правда, страшно: и за это можешь заработать; но уйти, пожалуй, лучше, так как, оставшись, тумаков схлопочешь точно, а уйдёшь – получишь или нет их, неизвестно.
Заставил он как-то нас с братом зарод метать, а сам на другой покос ушёл, что делать там, уже не помню, но это и не важно. Лет нам было мало, видели мы, как зароды мечут, но сами не метали, ну и смастерили чёрт-те что. Вернулся отец – нас там уже не было, из березняка, костянку поедая, наблюдали, – походил вокруг, полюбовался, приставив к глазам ладонь, на наше детище, а заодно и нас глазами поискал. Потом схватил вилы, налетел ураганом и разнёс всё до листочка и стебелька. Но успел всё же – сложил до дождя. А назавтра, когда домой мы с братом в страхе заявились, увидел нас он и спросил: «Ну чё, не щупали, зарод там не горит?.. Отволгло, сыровато вроде было». На что, счастливые, ответили мы: нет, дескать, не горит, с чего ему гореть, это пролило бы, тогда б, мол. А после брату я сказал: «Уж если от него вчера не загорелся, то уж теперь не загорит».
