– Вот-вот! И мы начали считать. Получалось, что размеры-то здоровенные! Больше любого «Ильи Муромца». Мы просто не сообразили сразу. И точка под ним тоже была чем-то огромным. И вот, значит, эта дурында висит над городом, а рядом начинают появляться крохотные облачка. Разрывы, понимаешь? Или наши, или с той стороны, но кто-то открыл огонь. И вот тогда эта громадина стала медленно разворачиваться, огоньки забе́гали по всему корпусу. Это мы тоже в бинокль разглядели. И уже ясно было, что это корабль! Жуткий – как из фильмов фантастических. Никакого хвостового оперения, никаких фюзеляжей – только два крыла и нос. А потом… Потом эта штука стала менять форму и вытянулась в длинный такой цилиндр. Мы с Женькой прямо бинокль друг у друга устали вырывать. Знаешь, как страшно стало! Мы ведь уже много чего повидали, а тут что-то неведомое – и на глазах продолжает меняться. Рядом десятки крохотных разрывов, а она вытягивается в этакую рыбину.
– И что потом?
– А потом эта конструкция вытянулась в угря с плавниками и поплыла в сторону. Еще и цвет изменила, стала багрово-красной. Что характерно – ни один снаряд в нее так и не попал. Женька пытался вычислять что-то по масштабной сетке в бинокле и сказал, что этот цилиндр в длину чуть ли не километр!
– Ничего себе!
– Ага, мы потом долго эту штуку вспоминали – всё спорили, откуда такие гости могли явиться. И очень надеялись, что это как-то прекратит войну. Ну то есть, если они там всё видят и понимают, могут ведь что-то и предпринять.
– А что предпринять-то? Долбануть по одной из сторон?
– Не знаю. Только когда гибнут дети и мирные жители, это всегда нужно прекращать. Всегда, понимаешь?
Я не очень понимала, но мне хотелось понять. Правда хотелось. Я даже сознавала, что во всем виновато мое мультяшное сознание. Нейроны, значит, зеркальные. У кого-то их нет, а у кого-то навалом. Вроде никогда не считала себя жестокой, но, видимо, означенных нейронов мне все же недоставало. Трудновато было вот так сразу включиться…
Посидев еще немного, мы побрели обратно и скоро вышли к воротам городского парка. Солнце золотило остатки осенней листвы, теплый ветер ерошил волосы, и было кругом таинственно-тихо. Городская окраина жила по своим несуетным законам, транспорт и время обтекали ее стороной.
И снова я подумала, что осень – это не только бархатный сезон, это пауза, даруемая людям для воспоминаний и таких вот сумасшедших разговоров. Не просто же так поминали пушкинскую осень! Зимой люди бьются и выживают, весной буйно радуются и столь же буйно болеют, летом активно охотятся за витаминами и только осенью делают краткую передышку.
Может быть, под влиянием Лизиного рассказа я постоянно оглядывалась. Смотрела то на небо, то на окружающие деревья. Конечно, НЛО я не надеялась увидеть, но очень боялась упустить какую-нибудь важную деталь, без которой сегодняшний день так и останется незавершенным. Новая подруга меня вполне понимала. Она тоже вовсю крутила головой. И само собой приходило на ум, что только последние идиоты способны развязывать войны, когда кругом такая красотища! Нет, ну в самом деле, зачем?
Обычно от гулких машин я заслонялась щитом музыки – попросту затыкала уши крохотными динамиками, врубая на плеере что-нибудь любимое, но сегодня было необычно тихо и защита не требовалась. А еще здо́рово было ощущать рядом родного человека – девчонку, которую всего неделю назад я и знать не знала.
Мы одновременно подняли головы. Слуха коснулся нарастающий гул, но это были не машины: звук наплывал с неба. Пришлось пройти немного вперед, где был просвет между липами, и только там мы рассмотрели летящий со стороны заката боевой клин. Самолетов было много – не менее двух десятков, и летели они на приличной высоте, но мощь двигателей была такова, что с легкостью пробивала эти километры, низкими басовитыми перекатами оглаживая землю. Только вот лаской это было назвать нельзя. Маленькие серебристые мушки только на расстоянии казались безобидными. На самом деле они несли смерть и шли туда, где время поворачивало вспять, отступая перед гарью пожарищ и грохотом разрывов. Мы молча провожали их глазами, и настроение наше стремительно менялось. Уже смешно было думать про сады и огороды. Что-то тревожное творилось с миром, и в эти минуты он представлялся мне тяжелой гирей, раскачивающейся на тоненькой истертой веревочке. Внизу играли малыши, а гиря раскачивалась прямо над их головами. Амплитуда нарастала, веревочка становилась все тоньше, однако никто не пытался остановить пугающий маятник.
Я даже головой помотала, чтобы избавиться от страшноватой картинки. И, сама не зная почему, начала рассказывать Лизе о моем первом и последнем отдыхе в лагере…
