Еще запомнила глаза девчонок, сидевших со мной по соседству. В них тоже читалось нечто особенное – этакая смесь ужаса и восхищения. Я и в себе это почувствовала – страх напополам со звериным восторгом. Тяжелее было ждать и трястись, теперь все должно было разрешиться.
После обеда меня, разумеется, взяли в кольцо и, словно под конвоем, повели к дальним строениям. Там, в одноэтажных пакгаузах, складировали старые койки и стулья, поломанные тумбочки и прочий мебельный хлам. Лагерное начальство сюда не заглядывало, и потому в закутке, прячущемся за складским помещением, очень удобно было обсуждать какие-нибудь недобрые секреты, попутно выкуривая сигаретку-другую. Здесь и стулья с табуретками специально были расставлены – наверняка вытащили из того же пакгауза. Хватало и мусора: скомканная фольга от шоколада, какие-то разорванные тряпки, упаковка от конфет, битое стекло. Мне, впрочем, было все равно. Внутренний колотун сложно было унять такими пустяками, и я просто надеялась на авось. В двенадцать лет еще верят в добрые идеалы, и краешком сознания я полагала, что можно обо всем договориться. Ведь люди не звери, и даже Пуля должна была понимать наши девчоночьи чувства.
Только диалога никакого не вышло. Пуля шагала сзади и, как только я зашла в закуток, ударила меня по затылку чем-то тяжелым. Потом говорили, что она врезала табуретом, и можно было только удивляться, как выдержала такое моя головушка. Впрочем, сама Пуля точно знала, как бить и с какой силой. Сколько она, должно быть, головенок раскроила, чтобы не сомневаться в своих ударах! Ссадина, легкий сотряс – и не более того. Зато жертва сразу приводится в должный настрой, встает на колени и делает все, что велят. Правда, на этот раз вышло немного по-другому. От жуткого удара я упала на колени, чуть-чуть не приложилась лицом к земле. Но стремительное головокружение прошло, сознание пульсирующим маяком вернулось в свои законные владения, заставив меня встряхнуться. Еще и боль в правой ладони отрезвила. Оказалось, что, падая, я наткнулась на осколок стекла и, конечно, поранилась. Именно это обстоятельство подарило мне опасную идею.
«Значит, пудинга жалко? Делиться не хочешь?»
Меня пнули в бок, и довольно сильно. Повернув голову, я разглядела, что Пуля совсем рядом и снова собирается меня ударить. Только она рано расслабилась: с добиванием ничего не вышло. Вместе с землей пальцы мои сгребли стекло, и взлетевшую ногу в кроссовке я перехватила как надо. Рывком поднявшись, опрокинула Пулю на траву и рухнула на нее всей тяжестью. Никто и опомниться не успел, а я уже прижимала свирепую атаманшу к земле, с силой вдавливая ей в шею зажатый в пальцах осколок. Кровь была у нее на губах и на шее, только чья это кровь, понять было сложно. Возможно, и моя. Пуля пыталась вывернуться, но одно мое колено прижимало ее руку, второе упиралось в живот. И конечно, она чувствовала стеклянное острие на своем горле.
Я и теперь точно не скажу, что на меня нашло и можно ли это было именовать состоянием аффекта. Наверное, да, но вместе с аффектом проявилось и иное чувство – то самое, что швыряло древних валькирий в сражения. В те жуткие минуты я была не обиженной девочкой, не двенадцатилетним подростком, я была воином! Враги обступили меня со всех сторон, и я готова была на всё. Самое дикое заключалось в том, что я по-прежнему улыбалась. Шумно дышала сквозь сжатые зубы и яростно глядела на посеревшее личико Пули, которая тоже понимала, что вышел не просто облом, а нечто более ужасное.
«Больная, что ли?! Психованная?» – она снова ёрзнула, но уже более осторожно.
«Неужели жить хочешь? – я и сама не понимала, что говорю. Фразы рождались в голове сами, словно за меня их произносил кто-то другой. – А для чего тебе жизнь, Пулечка? Какую пользу и кому ты приносишь?»
«Пусти!» – теперь посерели и губы Пули. В маленьких глазках ее метался страх.
«Зачем мне тебя отпускать?» – удивилась я. – Может, закончить все прямо сейчас? Останешься здесь отдыхать, а мы смену нормально проживем, компотом твоим побалуемся».
Слова были и впрямь не мои, и интонации тоже. Словно кто-то вселился в меня, как показывают в иных фильмах. И никакого колотуна, никакой неуверенности. Я сжимала ее руку и чувствовала, что могу сжать еще сильнее. Собственно, и Пули уже не было – была лежащая на земле перепуганная девчонка с татуированной худенькой шейкой.
И все, о чем сейчас думала эта девчонка, читалось на ее личике открытым текстом. Бывшая атаманша мечтала о том, чтобы ее пожалели и отпустили. Да только жалеть я никого не собиралась и прижала плотнее стекло к ее коже. Потекла кровь, и Пуля заплакала.
«Никогда! Слышишь? Никогда и никого ты больше не тронешь! Никогда, ты слышала? Иначе…»
