Не дам ему погибнуть. Не дам, и все, чего бы это мне ни стоило. Плевать, какое будет будущее, но оно будет именно то, какое выберу я, будущее, где Итан не погибнет, потому что я не позволю ему этого сделать.
Итан смотрит на дорогу, а я смотрю на Итана. Мне страшно оторвать от него взгляд. Он быстро поворачивает голову, чтобы взглянуть на меня.
— Что это с тобой? Что-то не так?
Сказать или не сказать? Скрещиваю два пальца. Наверное, надо сказать, но я не могу. Произнесенные слова могут обладать способностью воздействовать на реальность, а этого допустить нельзя. Пока это всего лишь слова, напечатанные мелким шрифтом в газете, а информация, напечатанная в газете, скоро станет неверной. И никому о том знать не обязательно.
Еще я боюсь, что, узнав о некрологе, Итан упадет духом, смирится со своей злой судьбой. Неужели вопреки всем его усилиям предотвратить ужасное будущее оно все-таки осуществится?
Нет уж, лучше держать рот на замке. Я — единственный человек, который об этом знает. Я отчаянно люблю Итана и стану для него сегодня защитницей и стражем.
Усилием воли заставляю себя отвернуться и не смотреть на него. Теперь мои глаза, снова обретшие прекрасное зрение, считают въезды на парковую автостраду Штата садов[1], и, читая названия — Манахокин, река Форкд, Айленд-Хайтс, Плезант-Плейнс, Эсбери-Парк, Нептьюн, — я вижу в этих словах странную поэзию. И тут в голову приходит одна мысль.
— Можешь сейчас свернуть?
— На этот выезд?
— Да.
— Здесь?
— Да, думаю, здесь, — отвечаю я, читая дорожные знаки.
Итан сворачивает и спрашивает:
— А что здесь такое?
Я верчусь на сиденье, глядя то в одну сторону, то в другую:
— Узнаю́ некоторые названия. Хотя выглядит тут все несколько иначе.
— Ладно. — Итан останавливает машину на перекрестке. — Теперь куда?
Изучаю знаки. Размышляю.
— Налево. Кажется…
— Есть: «кажется, налево».
— Теперь прямо. — Едем примерно милю, я стараюсь припомнить. — Сверни здесь.
— Слушаюсь.
— Теперь прямо. — Я встала на колени. — Вон туда. Видишь здание?
— Школа, что ли?
— Да. Остановись.
Итан жмет на тормоз и останавливается перед фасадом. Сегодня суббота, в школе никого нет.
— Глазам своим не верю, — едва слышно произношу я, вылезая из машины.
Итан идет за мной по траве на самый верх небольшого холма, откуда видна игровая площадка позади здания школы.
— Знаешь, что это такое?
— Не знаю.
— Здесь была местная средняя школа, прямо рядом с нашим домом. То есть еще до того. До того, как мы оказались здесь.
Итан широко открывает глаза:
— Да ты что! Прямо здесь, что ли?
— Я почти уверена.
Школьный двор зарос цветущими деревьями, мягкие солнечные лучи греют голову. Воспоминания, связанные со школой, наполняют душу тревогой, но, как ни странно, находиться здесь приятно, как-то даже утешает. Дает ощущение непрерывности жизни, которой я давно не испытывала.
Господи, до чего же хочется остаться здесь и никуда не ехать. Потому что здесь с Итаном ничего плохого случиться не может. Можно хоть весь день сидеть на траве, глядеть на облака, слушать пение птиц. Никакой опасности, никаких автомобильных катастроф или убийств. Можно обнять его и не выпускать из рук, пока не закончится день.
— Ты что, ходила в эту школу? — спрашивает он и берет меня за руку.
— Нет. Должна была. Мне очень хотелось. Но школа закрылась как раз перед тем, как я пошла в детский сад. Говорили, временно, но она так больше и не открылась.
И снова ведерко опускается в глубокий, давно покинутый колодец памяти. И я сама удивляюсь, что оттуда извлекается на поверхность.
Итан смотрит на меня с любопытством, но внимательно:
— А в какую школу ты ходила?
— Ни в какую. Нас обучали дома. Папа очень серьезно к этому относился. Ты вот все дразнишь меня, что я такая умная. А моим учителем был один папа, других учителей не было, нам не разрешали выходить из дома.
— Твой папа был потрясающий учитель.
— Да, это правда, — киваю я. — И все равно мне хотелось ходить в эту школу, очень хотелось. Я только в книжках читала, как дети ходят в школу. Но в книжках ведь все не настоящее.
— А в каком году ее закрыли?
— Чума разыгралась в полную силу в две тысячи восемьдесят седьмом. Эпидемия продолжалась много лет, но с переменным успехом, с ней боролись, пытались обуздать вирус, хотя бы ограничить. А вот когда переносчиками заразы стали комары, тут начался настоящий ад.
— Значит, в две тысячи восемьдесят седьмом году.
— Да. Думаю, ее закрыли во время второй волны, в две тысячи девяносто первом.
— Так, значит, тебе было примерно… пять лет?
— Ага.
Подняв брови, Итан что-то прикидывает:
— Ты знаешь, а ведь мы с тобой не пара. Ты для меня, в общем-то, слишком маленькая будешь.
— Конечно, ты ведь старше моей бабушки, — смеюсь я.
— Ты родилась в этих местах?
— Да, неподалеку.
— И тогда страна называлась Соединенные Штаты?
— Да. Я гражданка Соединенных Штатов, а не какой-нибудь нелегальный иммигрант. Понятно?
— Слава богу, хоть страна еще сохранилась.
— Да. Правда, держалась едва-едва.
Лицо Итана становится грустным.
— Впрочем, в других странах не лучше было.
— А когда вы отправились сюда?
