Я – это страна. Потому что меня когда-то так учили – если не ты, то кто? Потому что Россия состоит из таких, как я. За единую и неделимую? Тогда не делите ее судьбу на всех. Каждый из нас – это Россия. И каждый из нас – несет ответственность за судьбу России. Ровно в одинаковой степени – что бомж, что президент. Потому что…
Россия – это я.
Я буду хоронить своих отцов и братьев, чего бы мне это ни стоило.
А ты – как хоронил своего отца?
Так же будут хоронить и тебя.
Можете считать это манией величия. Мне все равно.
– Дед! Чего разлегся?
А вот и Наташка с Анькой.
Киваю на крест.
Протягиваю им банку с мясом, хлеб, луковицу. Есть надо всегда, пока есть еда. Иначе – смерть. Джек Лондон, чо. И практика. Эти девки – молодцы. Хотя и дуры. Молодцы, потому что допинывают тушенку, смачно заедая луком. Дуры – потому что ездят сюда. Не бабское это дело…
Пока они доедают мой обед – я начинаю копать, доставая бойцов из земли.
Снимаю дерн.
Потом рыхлую и, что странно, сухую землю.
А вот и…
Полиэтилен.
Мешок, черный такой. Я его немедленно рву лопатой.
А потом мы достаем кости.
Одну за другой.
Бедренные откладываем отдельно. По ним считаем бойцов.
Раз, два, три, четыре, пять, шесть….
Три бойца.
Шесть бедренных костей.
Здоровые такие. Больше, чем у меня. А у меня рост – сто восемьдесят.
Голени идут. Анька вверх пошла по костям. Хотя тут все перемешано. Ребра вместе со ступнями. Череп – один – в тазовых костях. Наши ли? Может, немцев «черные» прикопали? И пошутили?
Наши, наши…
Фаланги пальцев ног в валенках. «Черные» их так и подняли. Не стали доставать косточки из смеси корней, травы и войлока.
И еще наши пуговицы.
Впрочем, пуговицы – это отдельный рассказ. Не те, которые на шинелях, а те, которые на нижнем белье. Есть с четырьмя дырками, есть с двумя, а есть даже и с тремя.
Какие чьи?
Вы пока погадайте, а мы поднимать будем дальше.
Ребра россыпью.
Череп, более-менее целый, – один. Нижней челюсти нет. В верхней только один зуб. Других нет. Только ямки. Сама голова без повреждений. Даже черепные кости – ой, я знаю, что это не по-патологомедицински – по швам срослись без семидесятилетних проблем разложения. Кажется, вот тут даже хрящик сохранился на шве? Складывай давай! И медальон ищи! Дед, да не бубни ты, ладно? Ладно.
А вот плечевых костей только две. Странно. Обычно тоже сохраняются. «Черные» потеряли? Или в бою от потери крови из выдранных плечевых суставов умерли они?
Мы не плачем по ним.
Мы просто копаем и собираем бойцов по косточкам. Одного за другим.
И не разобрать – где чья?
Но вы не волнуйтесь.
Мы вас всех троих в одном гробу похороним восьмого числа.
А пока вот так – в два черных мешка. В каждый мешок – уже в лагере – засунем бумажку, на которой Рита напишет – «Три бойца. Квадратная. В один».
По этой записке мы потом и разберемся.
А пока мешок с мелкими костями я складываю в полевой рюкзак – маленький такой, литров на тридцать, ношу там все нужное, – а два, с костями большими, на плечи и домой. В лагерь. Потому что две девки не донесут в руках пятьдесят килограммов костей.
А я потом дерну до наших мужиков в лес…
На раскопе время летит незаметно. Только начал работать – глянь, уже три часа прошло. Так что, когда вернулись, внезапно наступил обед. А после обеда – так же внезапно – полил дождь. Затяжной такой, мелкой сеточкой накрывший деревьица.
Лес тут какой-то смешной. Не то что наш. У нас там деревья. Чисто энты толкиновские. Здесь же… Какие-то недоростки, право слово. Редко попадаются высокие деревья. Словно когда-то здесь был лесоповал. А потом на этом лесоповале, густо удобренном человеческим мясом, выросли вот эти вот – тополинки, осинки, елочки…
По ним сейчас и барабанит дождь. Плащ ОЗК я опять не взял. Не люблю я его. Длинный, ходить в нем неудобно. И он резиновый – не дышит. Закутаешься в него – и потеешь как в бане. Для бани мы их и берем. А сейчас я иду сытый и довольный по мокрому снизу и сверху болоту, жирно чавкая сапогами.
Вообще-то по дороге хоть и дальше, но удобнее. Напрямки тут километр. Но местами приходится по колено в болотной жиже шагать.
Но я люблю лес под дождем. Идти легче. Да и работать легче, чем под солнцем. Под солнцем потеешь, как негр на плантациях, – тяжело дышать. А сейчас вот самое то – мелкий такой дождик. Нечастый. Я люблю дождь. Впрочем, я солнце тоже люблю. И снег люблю. И даже морозы люблю. Я вообще погоду люблю. Любую. Потому что еще жив. Перестану ее любить – когда умру. А может, и не перестану.
Умрем – все узнаем. А пока остается только верить.
Пока размышляю над тайнами бытия и погоды, дождик заканчивается. И я выхожу на Квадратную. Мужиков нет.
– Еж, прием. Белоснежка на связи. Я на квадрате, вышел с юго-западного угла.
– Привет, любимая. Метров сто на восток продернись. Услышишь много мата – не подходи.
– Понял. Конец связи.
Много мата я услышал почти сразу. И, конечно же, пошел на этот самый мат.
Ругался Дембель.
