Впрочем, зря он надеялся. Любаня после того случая вдруг стала избегать бывшего возлюбленного. И напрасно он вечерами торчал под ее окном, пытаясь выманить молодую женщину из дому настойчивой соловьиной трелью, — она будто не слышала его. Время шло, и на смену жаркому лету пришла дождливая осень, а потом подоспели холода. Не лучшая пора для свиданий…
Зима в эти края приходила рано. В середине сентября утром на деревьях появлялись обледенелые пробки, а к концу месяца, где-то к Рождеству Пресвятой Богородицы, уже и первый снег выпадал. В ноябре же и вовсе кружило-мело. Со стороны Ледовитого океана налетят студеные злые ветры, сорвут с деревьев последние крупицы осенней развеселой погоды, а там и морозы ударят. Такие, что железо рвут и на лету птицу бьют.
Впрочем, природа чувствовала зиму задолго до того. Только зашевелится первый лист в воздухе, и на юг, к теплому морю потянутся журавли. Настанет короткий миг поздней осени, предвестник холодных северных ветров.
В этом году зима пришла раньше обычного, на Захария. Утром повалил снег, что являлось традиционным сигналом для белых гусей. Все стаи поднялись на крыло. Длинные вереницы птиц тянулись над Амуром, с тревожным криком пролетая над поселениями, монастырями и пашнями. Будто внемля голосу предков, в загонах начали кричать домашние гуси. Люди вышли из домов и с непокрытыми головами молча глядели, как среди первых снежинок мелькали силуэты белых птиц. Неделя — и все пернатое племя исчезало из окрестных лесов-болот. В Приамурье с севера потихоньку подкрадывалась зима.
В конце октября, в самый день Анастасии-овечницы в поселение пожаловали оленные люди — орочоны. Так по первому снежку и примчались на нартах. Их было человек шесть. Все в куртках-кухлянках, с бусами — нанизанными на звериные жилы мелкими костями животных. Встали возле крепостных ворот и шумят, требуя атамана.
— Чего орете? — высунувшись из окна подзорной башни, недовольно прикрикнул на них караульный.
— Атамана давай! Кусяина!.. — задрав голову, кричал одетый в сшитую из оленьих шкур кухлянку с видлогою пожилой мужчина.
— Чего захотел! Хозяина, видишь ли, ему подавай… — издевался стражник. — Может, тебе еще царя нашего покликать? Далеко он, не услышит.
Тот не отставал.
— Большой дело к атаман есть! Зови! — требовал он.
— А тебе какого атамана, нашего или казенного? — спросили сверху.
— Никифор, однако, нам нужен, Чернига…
— Так бы и сказал, — серьезно проговорил стражник. — У нас тут два их, атамана-то. Один свой, а другого нам силой навязали… Эй, Мишка! — закричал он стоящему на часах возле приказной избы Мишке Ворону. — Давай, зови Никифора. Скажи, гости к нему… Сейчас позовут! — крикнул он орочону.
Это был старый Улуй из оленьего рода Бойгоней, прибывший в Албазин со стороны маньчжурской земли вместе с четырьмя своими братьями и восемнадцатилетним сыном Оронканом, невысоким и ловко скроенным пареньком с лисьими щелочками-глазами на круглом широкоскулом лице.
Весь их многочисленный род вместе с другими тунгусскими родами, которых в свое время заставили покинуть родные места, несколько лет назад вернулся под крыло русского царя, поселившись на богатых оленьим кормом и зверьем даурских землях. Лишь небольшая часть тунгусских семей все еще продолжала кочевать вместе со своими стадами по безлюдным северным просторам маньчжурского царства, да и те, следуя призывам вождей, уже готовились перейти границу и присоединиться к своим родственникам. Дождавшись ледостава, они покинули свои становища и двинулись на север, но перед тем как отправиться в путь, они, как полагается, решили задобрить злых духов, чтобы те дали им возможность спокойно добраться до родной земли, поэтому попросили старого шамана Таранти провести обряд камлания.
— Кай-о! Кай-о! Кай-о! Йо! — мелкими шажками подвигаясь вокруг костра и ударяя круглым сучком в многоцветный квадратный бубен, бормотал седой, точно ягель, старик в расшитом бисером костюме — арбагазе.
— Кай-о! Кай-о!.. — повторяли за ним оленные люди.
— Надо принести в жертву белого оленя, — низко поклонившись стоявшему поодаль сухому могучему дереву, неожиданно сказал старик. — Тогда духи сжалятся над нами.
Двое мужчин, надев на шею годовалому оленю кожаный аркан, подвели его к костру. Сбившаяся подле костра толпа расступилась.
Белоснежный олень, тяжело дыша, боязливо посматривал на людей своими черными круглыми глазами, не понимая, зачем его привели сюда. Из его полуоткрытого рта падала густая пена, а тонкие ветвистые рога, похожие на засохший кустарник, чуть дрожали.
Принесли жертвенный ковер, расшитый знаками небесного послания, и положили его на спину оленю. Подошел третий мужчина, и в тот момент, когда олень удивленно взглянул на него, с криком вонзил ему под лопатку нож…
— Кай-о! Кай-о! Кай-о! Йо! — пропел шаман и первым коснулся священной крови жертвенного оленя.
Вот и все. Олень принесен в жертву духам. Теперь можно со спокойной душой отправляться в путь…
