— Как же мой, когда они с товарищами целыми днями на пустыре сражаются? — недоверчиво заметил Опарин.
— Ты спроси Любку. Она тебе и скажет, — невесело проговорил кузнец.
Федор перевел взгляд на Платоновых дочерей.
— Ты — Любка? — указал он нагайкой на с виду более рослую девушку.
— Я не Любка, я Любаша… Любкой меня папа только в гневе зовет, — сказала та, шмыгая носом.
— Хорошо, Любаша, — согласился казак. — Так скажи мне, Любаша, твой отец говорит правду?
Та кивнула головой и горестно опустила глаза.
— Ничего себе! Кто же из моих? Петр или Тимоха? — удивленно спросил Опарин.
— Петя…
— Да, наш пострел везде поспел, — покачал головой Федор. — Давно встречаетесь? — спросил он Любашу.
— Давно. С прошлого лета. Тогда на Купалу и познакомились, — ответила та и как бы нечаянно уронила на высокую девичью грудь свою тяжелую пшеничную косу, выбившуюся из-под светлого ситцевого платка.
Федор посмотрел на Платона.
— Чего тут дурного, Платон Иванов? Мы ведь тоже были с тобой молодыми. Чего им мешать? Пусть общаются. Надо же когда-то начинать, — сказал он ему.
Платон сжал кулаки и жестко изрек:
— Все равно не дам девкам по сенникам лазать. Не девичье это дело. Вот выйдут замуж — тогда другой разговор.
— Так ты, поди, и с завалинок их гоняешь, — улыбаясь, мирно заявил Опарин. — Где молодым тогда встречаться? — иронически добавил он.
Любаша благодарно взглянула на Федора. У нее синие и лучистые глаза, и крепкая кость. «Такая десятерых моему Петьке родит и глазом не моргнет», — удовлетворенно подумал казак и довольно погладил свою густую светлую бороду.
— Не хотел я девиц рожать, да Бог сыновей не дал, — вздохнул Платон. — Ведь когда сучка в доме, то все кобели вокруг собираются. Ты думаешь, только твой сынок возле нашей избы гуляет? Как бы не так! У нее, — равнодушно кивнул он на Любашу, — этих самых женихов пруд пруди.
— Неправда! Я только с Петей дружу, а остальных и не замечаю, — вспыхнула Любаша.
— Не замечает она! А Захарка, сын Демьяна? Не с ним ли я тебя в прошлый раз застал на сеновале? Чего покраснела? Не так все было? — фыркал ее отец.
У Любаши страх и отчаяние в глазах, и мысль: Господи, что подумает о ней Петин отец?
— Папа, да как ты можешь!.. — в сердцах воскликнула она и тут же бросилась бежать. Варька кинулась за ней.
— Зря ты дочек обижаешь. Ведь это твоя надежда. Кто тебе в старости, кроме них, стакан воды поднесет? — выговорил Платону казак.
— Пока я сам себе и меду налить могу. Еще не старик, — усмехаясь, произнес мастер.
Да, до старости Платону было еще далеко. Его глаза так и светились живостью, ясностью, и лишь иногда затуманивались грустью или же наливались кровью, когда мужчина бывал зол.
И походка у него молодая, твердая, и сам он молод, крепок, словно могучий кедр, растущий у Платона на заднем дворе. Он не любил хвастать силой, но иногда в минуты душевного подъема мог продемонстрировать свою мощь соседям. Брал, к примеру, кочергу и завязывал ее в узел, а потом просил, чтобы кто-нибудь этот узел развязал. После Платон сам брался за дело, и уже скоро кочерга принимала свой обычный вид.
У мастера было вечно опаленное печным жаром строгое лицо и пшеничные волосы. При всем своем богатстве он носил простую одежду. У кузнеца, говорили в народе, раз стукнул — гривна. Летом — обыкновенная посконная рубаха навыпуск и холщовые штаны, а по праздникам — легкие сапоги с нашитыми подпятниками. Зимой — овчина, волчья шапка и ботинки — унты.
— Пошли тогда в кузницу, а то у меня уже мало времени, — сказал Федор Опарин.
Платон недовольно глянул на него из-под лохматых бровей и пробурчал:
— Если нет времени, то зачем тогда примчался? Будешь наверняка торопить, и какая тогда работа?
В отличие от многих своих соседей, ютившихся в ветхих избушках, семья мастера жила в светлой большой красной избе с трубой, хотя они, как и многие здесь, начинали с обмазанного глиной сарая. Прибыли-то на подводах зимой. На дворе лютый мороз, птицы на лету дохнут от холода. Это вам не родная Псковщина, где зимы мягкие и с оттепелями.
Надо было с чего-то начинать. Рубить клеть — занятие долгое. Пока поставишь избу, так вообще вечность пройдет. Мороз крепчал. Кто-то стал отогревать землю кострами и рыть землянки. Другие, в том числе и Кушаковы, решили строить временные жилища, которые и сейчас кое-где стоят как напоминание о трудных временах. Плетневые сараи, овины и крепости и теперь служат людям, выглядывая из-за стоящих вразбежку изб.
— Ты б кваском меня, что ли, угостил. Жара-то вон какая — даже горло пересохло, — въехав во двор и спрыгнув с лошади, попросил казак.
— Марфа, где ты там? — громко позвал жену кузнец. — Дай гостю квасу напиться.
Тут же на крылечке появилась невысокая юркая жена с ковшом в руке.
— Доброго тебе здоровьица, барин, — поклонившись в пояс, произнесла она, чем смутила Федора.
— Да какой я тебе барин! Служивый я, — обиделся он.
Женщина только улыбнулась. Дескать, да вижу я, из каких ты людей.
— Пей, казак, — протянула жена старшине березовый ковш.
Опорожнив его в несколько глотков, Федор вытер рукавом губы.
