Кин помнил тот судьбоносный вечер, когда от отчаяния он едва не совершил самое страшное зло на свете – его руки сомкнулись на горле Маркуса. Но само упоминание имени Пенни остановило его, подсказало выход из положения, напомнило о смысле жизни и позволило вернуться в две тысячи сто сорок второй год – в мир, где все сложилось бы наилучшим образом, не наделай он столько ошибок.
Сунув руку в карман, он стиснул пальцами гладкие ребра счастливой монетки, а затем дописал:
После подписи он поставил точку. Задумался, не отрывая ручку от бумаги, и по записке расплылось чернильное пятно. Хотелось говорить и говорить о сожалениях, о чувстве вины и о том, как Пенни помогла ему обрести свое место в этом новом мире. Но время не стояло на месте, и новые строки лишь добавят тяжести на душе.
Кин свернул двойной листок пополам и написал на обороте имя Пенни.
Акаша – должно быть, озадаченная тем, что человек не спит в такой неурочный час, – обошла вокруг его ног, выписав восьмерку, и обвила хвостом лодыжку Кина, хотя обычно подобные знаки внимания она оказывала только Пенни.
Может, кошки и правда умнее собак. Бэмми так и не поняла бы, что у него на душе.
Кин оставил записку на полочке в ванной и сверился с часами. До выхода сорок минут. Достаточно, чтобы попрощаться с домом.
Он обошел комнаты, будто капитан, осматривающий корабль перед последней битвой. Навалились воспоминания, дремавшие много лет. Вот Пенни, собрав волосы в конский хвост, мечется по кухне – давным-давно, когда Кин еще не умел готовить и составлять меню. Впереди их первый званый ужин, и Пенни разрывается между плитой, духовкой и столешницей. Работает в бешеном темпе, но говорит еще быстрее, чем двигается. Наконец накрывает крышкой последнюю кастрюлю, стоящую на медленном огне, и смотрит на Кина, не подозревая, что вымазала себе лоб ореховым пюре.
