Сержант, не ожидавший такого результата, потерял равновесие, по инерции последовал за дубинкой, непостижимым образом оказавшейся в руках бомжа – тот успел поймать ее за самый конец, а потом стодвадцатикилограммовая туша Васька поднялась в воздух, крутнулась, будто кто-то огромный играл ею, как тряпичной куклой, и со всего размаху врезалась в столб с дорожным знаком «Остановка запрещена».
Удар был такой силы, что столбик-труба согнулся под углом сорок пять градусов. Семеныч готов был поклясться, что слышал, как раздался хруст, будто рядом топтали ногами вязанку хвороста.
В голове тут же мелькнуло: «Писец Ваську! Ребра. Теперь на больничный пойдет или на инвалидность!»
Бомж бросил дубинку, которую держал правой рукой, и Семеныч только теперь заметил, что парень так и не выпустил из рук стопку контейнеров с отнятой у отморозков картошкой. Это почему-то показалось таким смешным, что он нервно хихикнул и, недоверчиво покачав головой, хрипло каркнул:
– Писец! Ты видал? Видал? Хе-хе…
– И чо смешного? – деревянным голосом спросил напарник Васька, рядовой полицейский Петька Косов, в быту «Косой». – Этот урод Ваську угробил, а ты хихикаешь! Я хренею с тебя, Семеныч!
– Нервное, мля… – признался водитель. – Задолбала эта жизнь! Ну чо смотришь, бери его! Бомжару-то!
– А чо я? Чо я один-то?! – вдруг заартачился Петруха, так-то парень не трусливый, но после того, что увидел – ошеломленный. – С тобой пошли! Вдвоем!
– Щас прям! – вдруг рявкнул водитель, глядя в спину удалявшемуся в темноту бомжу. – Я, вообще-то, баранку кручу, вы же с Васьком Рэмбы, вы же все, млять, рассказывали, как пачками людей валили в горячих точках, вот и беги за ним, вали! А мне это на хрен не надо! Последний день работаю, греб я такую работу! Тьфу!
Петруха непонимающе глянул на Семеныча, потом его брови поднялись, и он медленно, с растяжкой, сказал:
– Валить, говоришь? А что… валить так валить! Повод есть, в натуре! Он же Васька завалил!
Петруха передернул затвор автомата, выскочил из машины, откинул металлический приклад и, как учили, опустился на одно колено, ловя в прицел спину отошедшего метров на десять человека. Выцеливать было трудно, фонари здесь почему-то не горели, видимо, в связи с ремонтом тротуара, раздолбанного умелыми руками гастарбайтеров, но машины, проносящиеся сквозь тьму, время от времени высвечивали живую мишень.
Грохот! Раз! Два!
Очередь – два патрона!
Очередь – три патрона!
– Хорош, млять, болван! – завопил Семеныч, пытаясь достучаться до мозга «потерявшего берега» мента. – Куда, на фуй, палишь, осел! Под суд ведь пойдешь! В безоружного! В спину! А если на линии выстрела кто-то есть? Если кого-то в домах зацепишь? Дебил! Да где вас, таких дебилов, набирают-то! Хрен с ним, идет, объявят в розыск, все бомжатники прошерстят – найдут! Пусть валит отсюда, а ты прекрати стрельбу, осел, и молись, чтобы ты ни в кого не попал! Нет, точно с этой работы надо уходить – с вами под суд пойдешь, с лимитой поганой! Тьфу!
Семеныч сплюнул, откинулся на спинку сиденья и замер, не в силах вымолвить ни слова, Петруха помолчал и выдал деревянным, глухим голосом:
– Уже никто никуда не идет. Завалил я его. Вот что, Семеныч, скажешь, что у него оружие было – нож тамили еще чо. Нож, ага. Я щас брошу возле него свой – вроде как с оружием напал, и я был вынужден стрелять. А ты подтвердишь, ладно?
– Да пошел ты… – выругался Семеныч. – Сам отдувайся, мне на хрен ваши кружева не нужны! Не видел я ничего. Вообще ничего не видел – ни как ты стрелял, ни его с ножом – пошли вы все на хрен! Иди, Ваську пощупай, сдается – живой он. Стонет, не слышишь? Похоже ребра ему переломало.
– Потом с Васькой. Щас гляну на этого козла, удостоверюсь, что завалил, и тогда Васька защупаю, – буркнул постовой и, выставив вперед ствол автомата, пошел к темной фигуре, лежащей на вскрытом отбойными молотками тротуаре. Петя точно знал, что попал, пули две, не меньше! Он всегда хорошо стрелял, даже в темноте – опыт! А расстояние здесь – всего ничего, невозможно промахнуться. Ну… почти невозможно.
Петр подошел к лежащему на спине бомжу, глаза того были закрыты, рядом – лужица крови. Плащ, светлая рубаха – все в крови. Прислушался – дыхания нет, грудь не колышется. Расслабился, слава богу, сдох! Одной грязной тварью меньше! Васька только покалечил, гаденыш!
Патрульный не удержался, в сердцах пнул покойника в бок и этим будто включил невидимую кнопку, бомж вдруг рванулся с места как освобожденная пружина и ударил Петра в глотку. Вроде не сильно ударил, сложенными «лодочкой» пальцами, но этого хватило, чтоб лишить воздуха и сознания. Патрульный качнулся и мешком свалился на мостовую.
