Говорить с учительницей за пределами школы, пусть даже на парковке, – вся притворная теория, в которую верит любой школьник, рассыпалась вдребезги. Оказывается, у учителей есть своя жизнь, они не просто марионетки в кукольных домиках, которые все время едят на переменах яблоки и составляют планы уроков.
– Ты врезала Сидни Фогельман по носу, да? – Госпожа Школьник остановилась около голубой машинки. Отперла водительскую дверь, села, опустила замок на пассажирской дверке. Сесилия тупо наблюдала за ее действиями. – Так были устроены машины в старые времена. Залезай.
На парковку выходили и другие учителя, кто-то держал в руках обычные или электронные сигареты, собираясь затянуться, как только выедут за территорию школы или просто сядут в свои машины. Господин Дэвидсон надел джинсовую куртку, и Сесилии от этого по непонятной причине стало грустно. Она обошла машину сзади и открыла пассажирскую дверку. Госпожа Школьник уже врубила кондиционер и подалась вперед, насколько позволял живот.
– Она заслужила, – заявила Сесилия. – За что, не скажу, но можете мне поверить. Она настоящая дьяволица. Знаете, есть хорошие люди, есть серединка на половинку, а есть такие, которые тебе на верхней ступеньке лестницы подножку поставят. Вот Сидни как раз из последних.
– Неофициально, я в этом не сомневаюсь. А если официально, для меня все ученики равны. – Госпожа Школьник оглянулась по сторонам. Щеки у нее были фиолетовые. – Мы с твоей тетей Портер подруги, я уже говорила? Как она?
Сесилия потрогала молнию на рюкзаке. Булино предложение научить ее водить пока висело в воздухе, а так ли ей хочется осваивать сию науку? Слишком большая ответственность – в твоих руках тонны стали. Лошадиные силы, так это называется, только при чем тут лошадь? Разве лошадь может сделать с человеком то, что делает машина?
– Вроде нормально, – ответила Сесилия и тут же поняла, что знать не знает, что там творится у тети, в этом перевернутом мире, где взрослым позволено вести себя, как детям. – Ну как, беременная.
Госпожа Школьник сдала машину назад и вырулила на улицу.
Сесилия раньше никого не била. Ни в боксерских перчатках, ни в шутку, вообще никак и никогда. Костяшки пальцев ныли. Сидни от изумления выронила мобильник, он шмякнулся на линолеумный пол, блестящий розовый чехольчик словно им подмигивал. Август оказался у Сесилии за спиной, а в передней части класса кто-то заулюлюкал. Что им так понравилось: что Сесилия врезала Сидни или что вообще кто-то кому-то врезал и вдохнул жизнь в урок математики? Трудно сказать. В Бруклине ее точно выгнали бы из школы за такое, драки там случались, результат всегда один. Нулевая терпимость. Тут же карающий меч сразу не опустился, и Сесилия оказалась в сумеречной зоне. Чисто математическая проблема: раньше за ней подобного не водилось, может, и сейчас виновата не она? Возникла угроза разоблачения, она предотвратила ее насилием – большой ли это грех? Или, наоборот, очко в ее пользу? Попробуй ответь.
Впрочем, самое странное даже не это. Не впервые в жизни Сесилии показалось, что на нее не просто не обращают внимания, как не обращают внимания на детей их богемные родители, и дети прямо в одежде засыпают на сваленных в кучу пальто в разгар какой-нибудь вечеринки. Нет, тут все куда менее гламурно – она вообще выпала из поля зрения родителей, они просто о ней забыли. Куда, черт возьми, они подевались, эти ее родители? Да, они шлют эсэмэски, иногда даже звонят, но какого хрена? Родители Августа машут ему – ей, когда он – она – каждое утро садится в автобус, вечером встречают ужином. Даже отец придурочной Сидни примчался в школу, будто сидел в машине со включенным зажиганием и только ждал команды. А ее родители – оба! – даже не взялись за телефон. Сесилия вдруг представила себя гигантским огнедышащим драконом с красной чешуей. Вот она, Годзилла, наступает на Большой дом и крушит его одной громадной лапой с перепонками. Дальше она переходит реку Гудзон, возвращается в Бруклин и там тоже все громит. Вообще все. Потому что там должны быть родители. Все, что от них нужно. Хорошие или плохие, главное – чтобы они были там.
Когда они вырулили на подъездную дорожку Большого дома, госпожа Школьник резко нажала на тормоза, они даже взвизгнули. Из гаража задом вылетела машина Астрид и замерла в двух метрах от лобового стекла госпожи Школьник. Сесилия едва успела перевести дух.
– Вылезай, – сказала госпожа Школьник, – никто тебя не съест. – Будто точно знала, будто такое можно обещать.
Сесилия все-таки открыла дверцу и выбралась наружу, кроссовки зашуршали по гравию. Астрид распахнула дверцу со стороны водителя, Портер – со стороны пассажира, обе выскочили и протянули к Сесилии руки. Они приближались к ней осторожно, как охотники, напавшие на след новой особи: девочка из Бруклина, происхождение – методистский роддом, Бруклин, Нью-Йорк. Она не улыбалась. Просто хотела, чтобы этот миг длился как можно дольше – все взрослые в ее жизни с замиранием сердца ждут, что она скажет.
