– Марш в учительскую и приведи сюда Ирину Викторовну! – приказала Мария Петровна.
Хвалей живо побежал исполнять поручение.
– Пусть вам будет стыдно, – продолжала Мария Петровна, – что вам, как собакам, нужен намордник. Хотя, если честно, я очень сомневаюсь, что у вас вообще есть совесть…
А что такое любовь? И как ее распознать? Как не ошибиться в том, что это именно она? Существует множество книг и фильмов о любви, но как ее вытащить оттуда, чтобы использовать взаправду? Как почувствовать, что не обманулся, когда она выползет из экрана или выпорхнет с книжной страницы в реальный мир? Хвалей книги не уважал. Нафига парить мозг всякой древней всячиной, к тому же вымышленной? Что случится с ним, с Хвалеем, если он не будет знать, как звали лошадь Вронского или какие глаза были у Наташи Ростовой? Их вообще в природе нет! Писатели навыдумывают разного бреда, типа того, как Раскольников замочил старушку, да распишут это с особым пристрастием на четырехстах страницах, а ты обязан читать эту ахинею и рассказывать на уроке о том, что и сколько прочитал, иначе схлопочешь неуд в четверти. В нете таких историй пруд пруди, и все они не длиньше абзаца, умещающегося в несколько строк. А ты сиди читай то, что было неизвестно когда и было ли вообще, да еще отрывок учи наизусть. Фигня вся эта литература! Кино – другое дело. С Ван Даммом там, Дольфом Лундгреном, Сталлоне, Шварцем… И любовь там – что надо. Безо всяких заумных выкрутасов. Все просто и понятно. И мозг напрягать не надо и глаза заставлять. Те сами оторваться не могут от экрана. Любовь… Вон Пиноккио из-за любви к Белой чуть ласты не склеил, а ей хоть бы что. Такая вот «Война и мир», блин. Влюбляйся в таких – и никакой благодарности. Хвалею-то хочется влюбиться, только в кого? Кошкина вроде ничего, но шалава еще та. Касым говорил, что всем дала во дворе, сожалел, что Хвалей не из их двора. По ней и видно, что она не прочь, и надо бы попробовать ее на вкус, да не хочется. Как представишь, что в ней весь двор перебывал, рыгать тянет. Ну, Белая – бешеная какая-то и с мозгами не дружит. Павловская недалеко от Белой ушла. А больше и смотреть-то не на кого в классе. Одни мутанты.
Лишь появление Ирины Викторовны кольнуло низ живота Хвалея. А то, как она его вырубила, только распалило в нем желание сблизиться с практиканткой. Такой палец в рот не клади, руку откусит по локоть. И ведь не страшно ее нисколечко, а все слушаются, будто командира в отряде. Наверно оттого, что красивая очень. Мечта поэта, что называется. И, практически, ровесница. Сколько ей? Лет двадцать, не больше.
Хвалей даже умудрился проследить за Ириной Викторовной как-то раз. Пошел за ней следом после уроков, разумеется, соблюдая дистанцию, на расстоянии. Она явно была не местной. Скорее всего, из района. Снимала где-нибудь комнату или квартиру. И точно, снимала в новостройке пятиэтажной однокомнатную. Хвалей ее аж до двери проводил, которая оказалась приоткрытой, будто приглашала войти. Хвалей и вошел, чтобы сразу в лоб получить, аж искры из глаз посыпались и разбежались врассыпную. Пришел в себя уже на диване с компрессом холодным на голове.
– Извини, – сказала Ирина Викторовна. – Я думала, что кто-то другой за мной идет.
– Маньяк, что ли? – подумал вслух Хвалей.
– Может, и маньяк, – не стала возражать Ирина Викторовна.
– Зачем же вы дверь оставили открытой? – не понял Хвалей.
– Чтобы обезвредить, – прозвучал ответ, – и сдать куда следует. Как видишь, обезвредила.
– Только сдавать меня никуда не надо, ладно? – попросил Хвалей. – Я же не маньяк. Да и с Пиноккио этим в ментовку тягают.
– А что ж вы его порезали? – спросила Ирина Викторовна. – По-моему, хороший мальчик.
– Ну, вам виднее, – не разубеждал ее Хвалей.
– Так зачем шел за мной? – продолжала допрашивать Ирина Викторовна.
– Нравитесь, – честно ответил Хвалей, сам себе удивившись: Ирина Викторовна реально ему нравилась.
– Сейчас придумал? – не поверила она. – Или тогда, когда следил за мной, на случай, если застукаю?
– Да ничего я не придумывал, – возразил Хвалей. – Разве вы не можете нравиться?
– Я-то могу, – согласилась Ирина Викторовна. – Но явно не таким, как ты.
– А я чё, ущербный? – обиделся Хвалей. – Или вы думаете, только Пиноккио достоин большой и чистой любви?
– Я ничего не думаю, – ответила Ирина Викторовна. – А Пиноккио вашего даже в глаза не видела, но наслышана достаточно. Судят же, Хвалей, и соответственно относятся по поступкам, а не по громким словам.
– Выходит, по вашему, я трепло?
– Я этого не говорила.
– Но подумали…
– Послушай, мальчик, – сердито произнесла Ирина Викторовна, которой надоело бессмысленное общение с Хвалеем и ее затянувшееся гостеприимство, – играть в неотразимого обольстителя ты будешь со своими ровесницами или писюхами из младших классов, соблазняя приспущенными штанами и наглой ухмылочкой. Для меня ты слишком мал, врубаешься?
– Дело только в возрасте? – ничего не прошибало Хвалея.
– Хвалей, ты русский язык понимаешь? Это уже становится смешно, – сказала Ирина Викторовна.
