Театр захватил Дашу, словно в сладкий плен. Не только репетиции, конечно, манили ее на сцену, но присутствие на них Николая Михайловича, очень строгого, сурового и требовательного, между прочим, режиссера. Однако в любой удобный момент, улучив время, когда никто не видит, Николай Михайлович не упускал случая, чтобы не обнять Дашу, не поцеловать, крепко прижимая к себе. Да и Даша льнула к нему всем телом, просовывала руки под пиджак его, гладила спину, приподнявшись на цыпочки, чтобы отвечать на поцелуи. Дальше пока не зашло, но Даша и не торопила Николая Михайловича, боялась стремительного развития, хотя безумно жаждала близости с ним. Нет, девственницей она не была, поэтому причина не в этом. Интересно, остались ли вообще в нашем мире девственницы? Всем же не терпится изведать запретный плод, который, по статистике, заканчивается разочарованием. Потом уже, поднабравшись опыта, разочарование проходит, но все равно оставляет неприятный осадок, говорила Верка. А где ж этот опыт взять-то? Даша по дурости разрешила воспользоваться одному козлу невинной плотью. Все повзрослеть быстрей стремилась, догнать и перегнать Верку. Сначала было приятно, пока он руками трогал, но потом так больно дико стало, к тому же кровь побежала, да так, будто кто-то гнался за ней. В общем, Даша не впечатлилась первым опытом в сексе. Отшила и Пиноккио, и еще нескольких мальчиков, предлагавших дружбу. А Николай Михайлович взрослый и, скорее всего, боится больше Даши перешагнуть барьер, ведь назад потом не повернешь, а Даша – несовершеннолетняя. Статья, короче, если кто донесет. Так-то у них все хорошо. Но поцелуйчики, обнимашечки – это же несерьезно. И Даша и Николай Михайлович понимают, поскольку тянет их друг к другу с непреодолимой силой. А тут еще, чтобы оправдать свою нерешительность, герой-спецназовец, называется, Николай Михайлович выдумал басню про то, мол, что мертвая жена его встает перед глазами, как молчаливый укор, только он надумает сделать шаг к более тесным отношениям с Дашей. Его можно понять. Чувство долга, бла-бла-бла там, и все такое. Это естественно. Возможно, Николая Михайловича действительно не отпускает жена, какими-то невидимыми нитями привязав к себе. Но она же мертвая! Зачем ей живой Николай Михайлович? Ему жить нужно, потому что он живой. И, кстати, Даша – не самый худший вариант для него. Она же совсем мелкая, жизни не знает, лепи из нее, словно из пластилина, кого угодно, Даша не против. Она и так с открытым ртом слушает каждое слово Николая Михайловича, даже странно. Никогда не думала, что настолько подвластна чужому влиянию. Однако Николай Михайлович не чужой. Хоть и взрослый, но любимый. Да и какой он взрослый? Как мальчишка зажмет ее в углу и тискает, нарадоваться не может, что юную грудь пощупал, да знай по сторонам поглядывает, чтобы не застукали и не отругали за непристойное поведение или двойку в дневник не поставили. Как ребенок, блин. Даша все чаще ловила себя на мысли, что она старше Николая Михайловича, видя, как он дурачится на сцене, показывает Павловской, как играть Шурку, а Даше – как играть Машу. И так у него все смешно получается. И он абсолютно не боится быть смешным, смеется вместе с ними, даже, можно сказать, балуется. Глаза озорно блестят и сверкают от неожиданной находки в образе той или иной героини, обнаруженной общими усилиями. Но когда начинается полноценная репетиция, когда Николай Михайлович оставляет сцену и Павловскую с Дашей на ней одних, тогда начинается жесть. Ребенок в Николае Михайловиче умирает, а на его месте возникает чуть ли не диктатор. Он придирается к каждой реплике. То это ему не так, то не в ту сторону пошла, то не вовремя вышла, то рано заговорила, то неправильно улыбнулась, то он верит, то не верит… Таньку до слез доводил неоднократно. И Даша злилась на него за это, хотя понимала, что он-то прав. Хочет достоверности, добивается максимальной правды и жизни персонажей, а не ходульного исполнения заученного текста. Даже тетя Алена делала Николаю Михайловичу замечания, что слишком жестко он относится к исполнительницам главных ролей. Они ведь не профессиональные актрисы, вообще не актрисы, если честно, девочки-школьницы. В один прекрасный момент развернутся и уйдут, когда достанет издевательство. Хотя никуда они не уйдут. И Даша, и Таня уже не представляли себя без своих героинь, без изматывающих репетиций. Вытирая слезы, они вступались за Николая Михайловича перед тетей Аленой, брали вину на себя.
