Вместе со взрывом лязгнула и сползла с направляющих гусеница, танк, сбавляя скорость, начал разворачиваться на месте. Усманов выждал, пока стал к нему кормой, швырнул вторую гранату на воздухозаборник, попал; полыхнуло пламя, за ним, клубясь и колыхаясь, потек чернильный дым. Открылся люк, выскочил танкист, укрываясь за машиной, пополз; второго срезала чья-то автоматная очередь, когда он только показался, медленно осел внутрь горящей машины.
Усманов вернулся в отделение. Сержант одобрительно толкнул его в бок:
— Поймал беркут лисицу! Правильно говорю?
Усманов блеснул белыми зубами:
— Как настоящий узбек, товарищ сержант.
Ожесточение боя снова нарастало. Отделения сержантов Манохина и Куприянова, крайние слева, были скомканы, вдавлены в землю, немецкие солдаты стали проникать в промоины. Капитан Заварзин приказал командиру роты во что бы то ни стало отсечь огнем остальных, сам возглавил атаку против прорвавшихся — они в горячке скатились вниз, их сверху забрасывали гранатами, противотанковыми и «лимонками». На дне овражка сбивался дым, курилась пыль от обваливающихся глинистых глыб, слышались стоны и крики. И все же небольшая часть немцев ускользнула на противоположный склон главной балки, вела оттуда суматошный нервирующий огонь по обороняющимся — им теперь стало трудно действовать логично и осмотрительно, когда в спину направлено дуло чужого оружия. Затылку холодно и руки плохо слушаются.
Почувствовав, что бой достиг критической точки, что каждая упущенная минута ведет к разгрому всего батальона, Заварзин, — красный, в распахнутом полушубке, с бешеными глазами, — рявкнул ординарцу:
— Ракетницу!
Схватил, проверил патроны, вскинул руку.
Две падающие звезды, белая и зеленая, с интервалом секунд в пятнадцать, прочертили дымный след под низкими облаками, догорели в воздухе. Контратака первой и второй рот, нацеленная во фланги и тыл, яростная, с непрерывно катящимся по степи — урр-а-а-а! — сразу внесла в сражение перелом, хотя бы и кратковременный, оторванные от танков слабые заслоны у вершины оврагов не выдержали, оставляя раненых и убитых, попятились к холмам. На время, перенацеливаясь, замолкли немецкие минометы. Танки, хотя все происходило в пределах прямого выстрела, не могли оказать помощи атакованным, издали невозможно различить, где свои, где чужие. Видя, что тылам грозит разгром, они развернулись и пошли к седловине, за ними, огрызаясь неприцельным огнем, начала отсасываться, оттекать от позиций третьей роты и пехота.
Услышав, что линия боя удаляется, выскочили на другую сторону и ушли немцы из оврага.
Третья рота получила передышку. Не зная, сколько она продлится, пополняли боеприпасы, эвакуировали раненых, подправляли брустверы. О еде, хотя давно прошло время обеда, никто не думал.
С появлением танков контратаковавшие первая и вторая роты отошли на старые позиции, в овраги. У Ираклия Брегвадзе пулей разорвало ухо, голову перебинтовали, так что шапка теперь сидела на самой макушке. Жизнелюбивая, общительная натура брала свое, посмеивался — «Мама драла за уши, немцы драли — не шали, Ираклий, будь умницей!». Хвалил командира роты, лейтенанта Топченко:
— Хорошо сыпал перец в немецкий суп! После войны приезжай в Тбилиси, шефом в ресторан устрою.
— Сперва до вечера дожить надо.
— Доживем, это я тебе говорю, Ираклий Брегвадзе. Пусть до вечера фашисты не доживают!
Шел третий час. Огонь с обеих сторон ослабел, вероятно, немцы приводили себя в порядок, загружали снарядами танки, решали, как действовать дальше. В это время сразу, подобно обвалу, далеко справа возник тяжелый низкий гул, степь дрогнула, толкнула в ноги. А возникнув, не прекращался, рос, ширился, и от него, казалось, начинали вибрировать не только земля, но и воздух, деревья, облака. Заварзин прислушался, спросил, ни к кому не обращаясь:
— Музыка?
— Что-то? — переспросил стоявший рядом командир третьей роты Борисов, который получил легкую контузию и плохо слышал.
— Говорю — концерт.
— А-а! — неопределенно протянул Борисов, так и не поняв, о чем толкует комбат.
И снова, во второй раз на протяжении последних полутора часов, подумал капитан Заварзин о странности происходящего — что делается на фронте, отчего идет этот ожесточенный бой на небольшом плацдарме, а справа и слева поблизости тихо, пустынно, мертво? Ни человека, ни выстрела, белая сметанная степь бестревожно стекает к реке, к темным гривкам лесков и кустарников. По логике чуть раньше, чуть позже должны были там появиться войска, свои или чужие, но их не было. Почему?
