У каждого на фронте свое место, своя задача, свой угол и предел зрения. Солдат видит поле боя в секторе обстрела, достоверно осознает лишь то, что происходит перед ним или поблизости. Его восприятие конкретно, он сражается лицом к лицу с чужим солдатом, с отдельным реальным танком, бьющим из пушек, громыхающим и лязгающим, ползущим на его окоп, иногда умирает с горьким чувством поражения и разгрома, тогда как на самом деле именно в этот момент одержана победа. Ему тяжело, он не знает оперативной цели, смысла, хода сражения, — это станет известно лишь потом, — но зато и задача у него ясная, простая, строго определенная. Однако и комбат, организующий бой, управляющий сотнями людей, отвечающий за них, — чтобы они были сыты, одеты, обуты, накормлены, вооружены, обеспечены боеприпасами, надлежаще исполняли свой долг, — о многом из того, что происходит в дивизии, не говоря уже о корпусе и армии, полного представления не имеет. Кое-что может подсказать опыт, кое-что доходит, просачивается из уха в ухо. А во всей полноте и глубинной сути картина открывается после того, когда она уже обрамлена рамкой минувшего.
Если бы капитан Заварзин мог заглянуть в документы и карты высших штабов, он узнал бы, что на их фронт подошли свежие пехотные и танковые корпуса немцев, отступающие с Кавказа; что из Берлина, по указанию Гитлера, ставится задача снова выйти к Северному Донцу и по его крутому берегу, опираясь на Ворошиловград, организовать прочную оборону, остановить «сталинградский вал» и удержать Донбасс; что для этой цели, — и это вскрыто всеми видами нашей разведки, создана крупная группировка прорыва.
Против нее нашим командованием приняты меры. А что же заварзинский батальон?
Его вывели на эти высоты, по своему положению самые заманчивые из близлежащих, потому что он был свободен и находился рядом, вывели на всякий случай, для подстраховки — в качестве возможного заслона, в качестве резерва, как выйдет по обстоятельствам.
Вышло то, что в предположениях занимало самое последнее место — бой.
В итоге всех сложных действий двух сторон, преднамеренных и вынужденных, и сложилась для батальона острая обстановка. Два вспомогательных клина немецкого прорыва размочалились и завязли в нашей обороне, но один, в самом центре, пробил ее и, не сумев расшириться у основания, узким лезвием дотянулся до плацдарма с господствующими высотами. Случайность, каких на войне бесчисленное множество. Между тем правее, километрах в двенадцати — пятнадцати, ближе к Ворошиловграду, наши войска наносили в середине дня мощный удар под основание немецкой группировки, и эту «музыку» комбат сейчас слышал.
Но если тревожился капитан Заварзин, пытаясь увязать происходящее с положением на фронте, то не меньше, а гораздо больше тревожился и командир немецкой группировки. Не сует ли он ногу в медвежий капкан? Признаков расширения прорыва нет, фланги голы. Приказ надо выполнять, нового не поступало, но что дальше?
Призраки Сталинграда маячили теперь по горизонту и, пусть не в тех масштабах, слишком часто становились явью.
— Заерзали, — сказал лейтенант Борисов, глядевший в бинокль. — Сейчас опять полезут. Хоть бы скорей вечер.
— А вечером они брататься придут?
— Ну, все же успокоятся.
— Не жди. Сегодня они и ночью покоя не дадут. Особенно если подкрепление получат.
Но пока немцы не атаковали — редко били с места танки, всхрапывали тяжелые минометы, пехота вела ленивую перестрелку на флангах, с первой и второй ротами. Заварзину сообщили, что потеряна связь, замолчал телефон — наверное, перебит провод. Если без разговоров со штабом полка можно обойтись, помощи все равно не будет, то с артиллерией дело обстояло хуже — она осталась «без глаз», без корректировки. Комбат выругался, — не было печали! — пошел на командный пункт. Ординарец сунул ему в руку кусок хлеба с ломтем сала, он будто не понял, что к чему, машинально положил в карман полушубка.
— Да поешьте вы, товарищ капитан!
Блеснул глазами, подмигнул:
— Шнапсу достанешь — поем.
На командном пункте адъютант старший сообщил, что связисты пошли искать обрыв, что он разговаривал с командиром первой роты. Нервничает Скорохватов — как бы не зашли в тыл, лог у него широкий, с мелким кустарником. Насочатся и ударят в спину… И патронов мало, подносчики не справляются, далеко таскать от берега.
— А что с политруком?
— Соболев контужен.
— Передай Скорохватову — фантазии оставить! Когда насочатся, тогда пусть и нервничает. А то сам приду — дам чертей!
— Ты уверен, что не пойдут в обход?
— Что они, дураки, чтобы распыляться? Кулаком не прошибешь — растопыренными пальцами тем более… А подносчикам, пока передышка, пусть помощь подкинет.
Закурил, затянулся, сказал, словно размышляя вслух:
— Я вот думаю — почему немцы мямлят? Выжидают чего-то?
— Сейчас полезут.
— Знаю. А все ж таки что-то тут не так.
