Перед рассветом и правда пал туман, степь и вершины леса на виду, а по Дону как вату раскатали. Баркасы бесшумно снесли на воду, примкнули связкой в кильватер, пятеро дюжих солдат босиком, — ботинки и обмотки оставили в лесу, — шли по песчаному заплеску и траве, тянули по-бурлацки. Мокрусов в головной лодке попихивался шестом, направлял. Всего час и потратили, прибуксировали в заводь, тут немцу не увидеть и не достать.
Юргин несколько дней ходил мрачный — нет, видно, не доверяют. Уже и под бомбежками с тех пор был не раз, под артиллерийскими и минометными обстрелами, и никакого упрека не заслужил, ничем не хуже других, а все что-то не так выходит. Мокрусову ничего не говорил, не задирался, понимал — бесполезно, от него как сухой горох отскочит. Тот сам тоже помалкивал, наверное, и значения не придавал — было да прошло, чего шею ломать оглядками. Но однажды, когда отгремели котелками за обедом, отозвал в сторону, объявил:
— Языка за Дон пойдем добывать. Добровольцев искали. Мы с Лапченко согласились, я и тебя назвал.
— А когда это я соглашался?
— Так помнишь, лодки вытаскивать просился? Я и подумал — дела ищешь.
— То лодки, а то разведка.
— Да какая разница? Сообразим!
Юргин почувствовал холодок внутри — переплывать Дон, забираться в расположение немцев, они тебя «сообразят»! Если бы попроще что, на своем берегу… Сосредоточенно скреб ложкой по дну котелка, хотя тот был пуст, размышлял. И неизвестно, как развивался бы разговор дальше, если бы Мокрусов не пояснил:
— Два дня на подготовку дали, выйдем перед вечером.
Юргин подумал — ладно, два дня на войне вечность, там видно будет.
Язык в дивизии был нужен до крайности. Части противника, втягиваясь к Сталинграду по донской излучине, крутились, как в гигантской воронке, маневрировали, передвигались. У командования были сведения, что перед фронтом дивизии немцев сменили итальянцы, но живого представителя Муссолини никто не видел. Сунулись полковая, потом дивизионная разведка, проваландались две ночи, вернулись с пустыми руками. Жаловались — на мины наткнулись. Командир дивизии сказал комбату саперного: «У тебя люди поученее, мин не боятся, воды тоже — действуй!» Комбат просил три дня на подготовку, с трудом выторговал два. Возглавить разведгруппу вызвался молодой политрук второй роты Лапйнис, кадровик, немногословный, точный в действиях — его романтическими героями были латышские революционные стрелки.
Вышли на закате, когда от каждого дерева, кустика, холмика вытянулись длинные коричневые тени, располосовали, изменили местность, словно надели на нее маску. Кроме Лапиниса, Мокрусова, Лапченко и Юргина шел солдат Крюков, осадистый, с выкаченной грудью и широкими плечами при небольшом росте. До войны он увлекался штангой, гимнастерка бугрилась на мускулах, толстые в икрах ноги ступали твердо, но как-то почти бесшумно. Как все очень сильные люди, он отличался добродушием и покладистостью, а при том любил поесть и поспать, иногда всхрапом прерывал политбеседу на привале. После конфузливо оправдывался:
— А чего мне все говорят — «немца бить, немца бить». Сам знаю.
— Так тебе обстановку объясняют.
— А чего объяснять, если он уже на Волгу прет. Не знаю я, что ли, где находится?
К Дону вышли на полуострове, за озером у Еринского, под разлатым дубовым кустиком почти у воды вырыли полумесяцем щель. С рассвета, поочередно глядя в единственный бинокль, изучали противоположный берег. Там слева, поднимаясь прямо от воды, белесо и зелено плескал листвой диковатый низинный лесок, весь в зарослях дурнотравья и ежевики, уходил клином в расположение противника. Справа, начинаясь небольшим рыжим обрывом, покато поднималась всхолмленная степь. С утра, при бьющем в глаза солнце, она нежно синела, металлически отсвечивала росой, едва отделяясь от чистого неба с волнистым горизонтом, умиротворяла, манила. Днем на ней по склонам высот пунктирно чернели траншеи, зловеще бугрились дзоты, иногда рявкавшие пулеметными очередями. Надоедливо, как ленивая муха, жужжала в жарком небе «рама», разведывала, вынюхивала.
— Кухню нашу ищут, — басил Лапченко. — Тюкнут — хлебнем горя. Крюкова жалко, отощает, как селедка.
— Ничего, у немца сопру, — смеялся Крюков.
— Неужели донесешь?
— Для такого дела поднатужусь.
— Разговорчики! — вполголоса пресекал шутки политрук. — Юргин, сколько метров от крайнего дерева до промоины с одиноким кустиком?
— Девяносто будет, товарищ лейтенант.
— Все сто пятьдесят.
— Извиняюсь, виноват. Я в городе вырос, там вся мера — до милиционера.
— Переучивайся. Мокрусов, повернись спиной к Дону, перечисли приметы местности слева направо.
Пояснял:
— Что видите — отпечатывайте в памяти. Как фотографию. Чтобы ночью с завязанными глазами пройти.
