Он вздрагивал, словно вправду просыпался, снова пристраивался в затылок Мокрусову, шагал. И, вдруг успокоившись, — кто знает, в каких глубинах и как совершаются такие переломы? — понял, что власть наваждения кончилась, что никуда он уходить не будет, что эта ночь, как завершение чего-то давнего, больше связала его с Мокрусовым, со взводом, с батальоном, чем когда бы то ни было был он связан с дружками по воровским делам и притонам. Было странное и острое ощущение, что здесь, в тылу у немцев, среди степных запахов, при звездах над головой и мерцании зарниц по горизонту он перешагнул черту в другой, настоящий мир, в котором он еще многого не понимает, а тот, старый, уменьшается, тускнеет, покрывается пылью. Ощущение это было таким внезапным и будоражащим, что он забылся, заторопился и наступил на пятку Мокрусова. Тот обернулся, прошипел:
— Разлепи глаза, раззява!
И, странное дело, Юргин даже не обиделся, улыбнулся.
Внезапно Мокрусов остановился, сделал знак рукой — неподалеку от дороги виднелся саманный сарай, совершенно одинокий. В такие заваливают сено, оно сохраннее и суше, чем в стогу, или загоняют на ночь овец. Чуть правее виднелись силуэты двух лошадей. Опять залегли, Мокрусов ужом скользнул по траве, спустя несколько минут так же бесшумно вернулся:
— Солдаты. Похрапывают. Сколько — не знаю. Возле сарая две повозки под брезентом.
— Надо брать, — согласился политрук. — Если и шум получится, беда невелика, с передовой не услышат, поблизости никого нет.
Часовых не было, видимо, солдаты были настолько уверены в безопасности, что не подумали об этом. Распределили обязанности — Лапченко и Крюков по углам, политрук и Юргин справа от ворот, открывает и окликает Мокрусов. Он вытащил из чехла противотанковую гранату, левой рукой рванул на себя ветхие ворота, негромко скомандовал в темноту:
— Хенде хох!
Все остальное произошло как бы в одно время. В проеме ворот ухнул слабый взрыв, Мокрусов почувствовал острую боль в горле под самым подбородком, резко, почти не думая, выкинул руку. Обычная граната рвется с интервалом в три секунды, она меньше и слабее, сечет осколками; противотанковая, когда брошена, срабатывает при столкновении с любым препятствием мгновенно и мощно. Сарайчик озарился красным, стены перекосились, осыпая куски самана, крыша в правом углу вспучилась и вывернулась наружу. Послышались стоны, сдавленный крик.
— Санта Мария!..
В сарайчике ночевала группа итальянских саперов, человек в двенадцать, с лейтенантом и немецким ефрейтором — направлялись на минирование, запоздали, решили передохнуть. Почти все они были убиты или умирали, действие противотанковой гранаты в закрытом помещении страшно, в живых остался только лейтенант, спавший отдельно в углу справа, и немецкий ефрейтор, пристроившийся по соседству с ним, — он был ранен в руку. За грохотом и суматохой наступила тишина, некоторое время прислушивались — не поднимет ли кто тревогу поблизости? Потом успокоились: и артиллерия стреляет ночью, и самолеты летают, и в небе погромыхивает иногда — кто станет тревожиться. Мокрусов, по шее которого за воротник текла кровь, попросил Лапчепко:
— Глянь, чего у меня в горле.
Лапченко присветил фонариком.
— Торчит чего-то… Вроде пружины. Выдернуть, что ли?
— Не трожь, заматывай так. Утром разберемся.
Юргин чувствовал, будто что-то щекочет щеку, провел рукой — мокра. Теперь Лапченко присветил ему, но успокоил:
— Кожу подрало. С пластырем походишь, меченым будешь.
Поглядел опять на Мокрусова, усмехнулся:
— Теперь ты совсем хороший ориентир — шея белая, как у селезня! Болит очень?
— Терпимо. Покалывает, стерва.
Перебинтовали руку и ефрейтору — он сидел молча, отупевший, ничего не соображающий. Подкинули итальянцам новых немецких мин, его послали проинструктировать — и вот что вышло. Двинулись в обратный путь. В подсолнухах, на подходе к ложбине, которую надо было одолевать ползком, политрук приказал:
— Замотать пленным рты бинтами. Крикнут сдуру, и сами пропадут, и нас подведут.
Казалось, итальянец сразу понял все и до конца, по ложбине старательно полз между Юргиным и политруком, только трудно посапывал носом. Немец, опамятовавшись, дергался, иногда упирался, пытался встать — Крюков железной рукой захватывал его затылок, подносил к носу кулак. Успокаивало. Лесом шли уже смело, удовлетворенные, оживленные — все самое опасное осталось позади. Мокрусов пожалел:
— Эх, повозки с минами не взорвали! Вот было б представление!
— Ага, — засмеялся политрук, — только и сами бы не ушли. Уж тут бы и дурак понял, что к чему.
— Съел, умник? — уколол Юргин Мокрусова, порадовавшись, что и тот может чепухи намолоть.
— Так я ж раненый, — отшутился Мокрусов. — Соображение через дырку утекает.
На берегу возникла дилемма — большая лодка могла поднять четыре человека, долбленка — два, а их теперь было семеро. И неожиданно Юргин сказал:
— Вы езжайте, а за мной потом кто-нибудь приедет. В случае чего прикрою или отвлеку.
— Могу и я, — сказал Лапченко.
— Нет, пусть Юргин, — отвел его кандидатуру Мокрусов. — Вы за пленными следите, чтобы в Дон не сиганули от страха.
