Когда лодки отплыли, Юргину стало немного не по себе — дикий неуютный лес с колючей рогозной и черт ее знает какой живностью, впереди чуть не полкилометра воды, небо темнеет, как бы гроза не ударила, позади в спину итальянские пулеметы смотрят. Потом внезапно вспомнил поговорку пожилого батальонного кузнеца, похожего на цыгана, — когда слышал, и значения не придал, а теперь всплыла: «На войне оно так — про страх помнишь, дело забыл, про дело помнишь, страх забыл. Не вмещаются они сразу!» Отошел немного от берега, выбрал затравеневшую ямку рядом с тропой, по которой, видимо, ходили патрули, решил — если появятся, даст длинной очередью почти в упор, в крайнем случае станет петлять по лесу, пусть попробуют поймать… Но ничего этого делать не пришлось, зато не заметил, как прошло время, услышал тихий окрик Крюкова:
— Юргин, давай!..
Мокрусов четыре дня лежал в медсанбате, а на пятый сбежал в батальон. Над ним пошучивали, очень уж чудное и необычное было ранение — впилась в горло пружина бойка от итальянской гранаты. Они, эти гранаты, маленькие, чуть не с детский кулак, в легкой алюминиевой оболочке, окрашены наподобие елочных игрушек в красные и оранжевые цвета. Оказывается, Крюков прихватил пару из любопытства — из них вышвырнули тол, сделали портсигары. У Юргина левую щеку пересекала наклейка из пластыря, потом красноватый шрам.
После возвращения он, Лапченко и Крюков получили увольнительные, ходили в кино в хутор Солонцовский, в ларьке военторга купили табаку и папирос, угощали весь взвод. На пятый или шестой день приезжал комиссар батальона, собрал группу, сказал, что они сделали большое, очень важное дело и все представлены к награде медалями. Когда он собирался уезжать, Юргин попросил разрешения обратиться с личной просьбой.
— Валяй! — добродушно подмигнул ему комиссар. — Лишь бы спрос по запасу, а то птичьего молока не подвезли.
— Я прошу, чтобы мне оставили автомат, с которым я ходил за Дон. Если можно…
— Любовь с первого взгляда? — засмеялся комиссар. — Ладно, хоть пока их у нас, у саперов, кот наплакал, походатайствую перед командиром роты. А нс уломаю, так утащу где-нибудь, пусть плохо не кладут! Настоящий солдат тот, кто дорожит двумя вещами — личной пушкой и крепкой ложкой. Воюй дальше, Юргин!..
Восемьдесят, сто, сто двадцать тысяч разноязыких мужчин с волчьим аппетитом, здоровых, в расцвете сил и совсем молодых сидят по правой и левой стороне Дона, от Вешенской до Серафимовича. Видят во сне жен, детей, невест, любовниц. Стреляют. Жгут по ночам ракеты. Зарываясь все глубже в землю, копают, копают, копают, — кажется, все вокруг пропахло потом и порохом. Дышать тяжело. В октябре сорок первого года один московский остроумец пошутил: «Вы знаете, что в этой войне самое главное? Самое главное в этой войне — выжить!» Восемьдесят, сто, сто двадцать тысяч разноязыких мужчин, здоровых, в расцвете сил, с волчьим аппетитом, прикидывают это на себя — вернусь целым? Калекой? Останусь тут, в расклеванной снарядами и минами степи?
