— А от языка твоего попахивает каким-то ницшеанством. Получается так, что злость на волю, а морали плевок в лицо! «По ту сторону добра и зла». А Горький говорил: «Если враг не сдается…» Понимаешь? ЕСЛИ… И без этого «если», без этого морального рубежа — ни подлинно человека, ни гуманиста, ни коммуниста.
— Ницшеанства не изучал, читал бегом какую-то книжицу. Что-то о белокурой бестии?
— О ней самой.
— Андрей Шубников серой масти — белокурая бестия? Смешно!.. Нет, это мне не подходит. И как человек я все понимаю — и опасения за упадок морали, которую война никогда не улучшала, и всякие «если»… Но как профессионал, да еще в наших донских условиях, не имею права расслаблять мускулы. Говорят, когда композиторы или там писатели творят, они все на свете забывают, даже еду и сон. Вот бы и нам так держать! — Постоял, прислушиваясь к содроганию почвы — били тяжелые минометы, — вздохнул: — И коммунисты должны уметь убивать, если… Вот тут — «если»… Иначе не будет ни коммунистов, ни коммунизма… Сожрут. Не будет… И не случайно, когда роту огнем прижмут и нет никаких сил, чтобы поднять, клич бросаем: «Коммунисты, вперед!» Не цветочки собирать… — И в заключение, после паузы: — У каждого коммуниста свой Зимний в жизни… Мой тут, на Дону… Временников итальянских к черту вышвыривать… А жив буду — и Гитлера из Берлина…
Его вызвали к телефону. Вернувшись, сказал:
— Сдаю территорию четвертой и пятой рот соседу. Ужимают. Тесно становится, что ли, войск некуда девать? Ты не знаешь, в чем дело?
— Нет.
— Все одно к лучшему.
— Не знаю… Но пока ты выходил, у меня еще один вопросик назрел. Вот скажи, профессионал, мы на вас в мирное время работали, кормили, поили, одевали, обували. А как до дела дошло, вы и нас втянули. Штатских. Пороху у самих не хватило?
— Как бы это тебе объяснить…
— Попроще.
Теперь, по-моему, он посмеивался надо мной.
— Совсем просто — трудно. Военное мышление у тебя в зачаточном состоянии… Армия в мирное время — это твердосплавный каркас, на который в необходимых случаях монтируется все огромное сооружение. В самые сжатые сроки. И воюют сейчас не армии, а нации, одержимые взаимоисключающими целями… Дальше жуй сам… И держись не за эфир и зефир, а за землю. В прямом и переносном смысле…
«Эге-ге, — подумал я, — набито в тебе всякого, полна коробочка. А что ты такое на деле — придется присмотреться». До этого я слыхал о Шубникове разное — одни говорили, что умен и толковый командир, другие — что позер и служака, батальон загонял попусту. Сухарь. В разговоре тяжел. Сейчас он на меня тоже произвел двойственное впечатление. В обычной жизни мы как-то само собой полагали, что философствовать положено штатским, даже если они подлинной философии и не нюхали, пробавляются домашним варевом, а дело военных — «ать, два, горе не беда!». Шубников сразу ломал это представление, был чином невысок, да в чине на свой манер. Всего намешано — и укропа и перца. И в этом надо было разобраться. Воевать рядом хорошо с человеком, когда его знаешь даже со стороны слабостей, — чтобы не надевать хомута на вола и ярма на рысака. Мы и в мирной-то жизни часто не приходили к намеченной цели только потому, что с попутчиками нашими порой были как глухой со слепым. И я не прочь был продолжить наш разговор, но Шубников сослался на дела и на два дня пропал.
На третий день Шубников, возвращаясь в штаб, долго смотрел, как мои саперы барахтаются в ерике, опробуя плот — самодельную комбинацию из жердей и сухих казацких плетней, выдранных на базах в Еланской. Смотрел, покуривая, без особого интереса, как скучающий прохожий на ребячью игру. Молча. А когда стало заходить солнце и по лесу, все больше наливаясь коричневым, поползла тень, предложил мне прогуляться, объяснив это так: «Война святцев не знает, без выходных шпарим. Числа помним, поскольку для приказов нужны, а названия дней позабыли… Вот и передохнем». Повел укрытой тропинкой на берег реки. Дон тоже густо посинел под тенью, а круча напротив еще полыхала светом — белым по меловому обрыву, красноватым на круглой макушке с выгорающей травой. Присели под разлапистым дубовым кустиком. Шубников предупредил вполголоса:
— Тут нас не видно, мы тенью накрыты, а им солнце в глаза… Проверено. Но говорить надо тихо, по воде далеко слыхать. На слух могут сыпануть…
— Мы же не митинговать сошлись?
— Именно… Хочу доверительно спросить, как комбат комбата — для чего ты ерик мутишь? Какую рыбу ловишь?
— Говорил уже.
— Тренировка, значит?
— Тренировка.
— А не лучше бы в дивизионном тылу? Где ни снарядов, ни бомбежек?
— Приближенность к боевым условиям. Согласно приказу.
