— Ладно, ври дальше… В таком случае поговорим на отвлеченные темы… Я вот на что хочу обратить твое внимание — место здесь для переправы вроде того самого… у Харона па Стиксе. Подход укрытый, из леса — тут рупь в наш карман: но тот берег ни к черту — в воде камень наверняка осклизлый, по своей реке знаю. Выбираться — хоть на четвереньках… А потом лезть — пешком в облака. Итальянцы будут смотреть на нас, как петух с плетня на гусеницу… Думай. Промахнемся — не вернемся. Ты ведь тоже коммунист?
— Кандидат.
— Вот и думай.
— Это при условии, что всерьез форсировать.
— Я так и понимаю — «при условии»… Лучше бы вон там, повыше, под центром Еланской. На том берегу сразу в лесок, а там я пан, куда угодно могу ударить — налево во фланг высоты, в глубину. Инициатива — у меня, у них — кофейная гуща для гадания. Кроме того, в лесу итальянцы и вояки плохие. Вобьюсь, как гвоздь!
— А наш берег там песчаный и голый. Ни плоты поднести, ни сосредоточиться. Обнаружат раньше времени — до воды не дойдешь.
— Это верно. Эх, брод бы! С ходу…
— Брод на Дону?
— Я тоже думаю, — какой тут брод? К сожалению… Пароходы ходили. Но — мечтается вот.
— Ас каких это пор переправа тебе спать не дает?
— С тех пор, как ты плоты стал делать.
— Сказано — учеба. И у меня и у тебя.
— Ну да… И мы на учебной рекогносцировке. Но я сказал — люблю воевать по-настоящему. А к тому же видел, как некоторые Кузьмы Крючковы в атаку водят… слыхал о таком герое первой мировой? На лубках изображали, с одной сабелькой чуть не дивизию в плен брал… И у нас есть — поднимает батальон, воротники настежь, под пулеметы в рост… Трава под косу! Между прочим, в такой атаке и меня опрокинуло; еще наивноват был, бежал, воображал, «ура» орал, и вдруг навстречу — как вода из брандспойта, и сразу синее небо в звездах… Это я уже к ночи на траве возле медсанбатовской палатки очухался. А две трети батальона во главе с комбатом — «и прими мя, господи, во царствии твоем». На войне один день опыта пяти учебников стоит, да жаль — цена шкуродерская. А еще учиться нам, учиться!..
Возвращались при двойном свете поздней зари и первых звезд. Сели перекурить среди осокорей — на берегу нельзя было. Над головой шумела, пристраиваясь на ночлег, какая-то птица — лес обстреливают, а она живет. Как те казачки в Лебяжинском. Я спросил Шубникова — вот он переправой озабочен, а какой в ней смысл? Истолкут на плацдарме полк или два — и только. Зима придет — мосты наведет.
— Может, и перетрут, — согласился он. — А до зимы что? Народные харчи проедать? Погляди на карту — немцы главными силами в Сталинград вцепились, даже авиацию от нас почти убрали. Итальянцев к нам посадили, как деда на бахчу — карауль, попугивай… И вот наши там, на Волге, кровью умываются, а мы тут, на Дону, семечки лузгаем по окопам да итальянцев петь «Катюшу» учим. И выходит — не может так продолжаться, обязаны мы немцам во фланг вцепиться, кровососную банку к боку приставить. Чего бы ни стоило! Да и о своем будущем надо подумать — кончив там, Гитлер и нам зубы выбьет… Ты, между прочим, по военной теории что-нибудь читал?
— Я читал главным образом эстетику и теорию литературы.
Он засмеялся — при очевидной суровости и прямолинейности характера смех у него был грудной, располагающий, — сказал:
— Рыцарь с голубым бантиком на латах… Здесь это тебе пригодится разве что в медсанбате, сестричкам головы кружить. Они у нас тонкие материи любят — и натуральные и словесные… Военная же теория — вроде очков от близорукости, тактическое помогает со стратегическим увязывать. Вот Лев Толстой, на мой взгляд, механизма войны до конца не понял, считал, что, когда события развернулись, они уже не во власти командира. Сами текут…
— Не трогал бы ты хоть Толстого. Он единственный такой стратег человеческого в человеке и народного в народе.
— Ладно, не буду. Пожалуй, это действительно дебри, в которых мой компас наврать может.
— Вот и хорошо. Только с какой ты стати ломаешь голову, пытаясь решать задачи Ставки? Сказано — каждый солдат должен знать свой маневр. Свой, а не чужой!
— А я и не решаю. Я завтрашний день на себя примеряю. Моя жизнь — моя забота. Вехи намечаю… Ты комбата Заварзина знаешь?
— Видел мельком.
— Черт… Гусар… Живет и воюет — лишь бы день до вечера. Сказано — сделано. Не больше того. Казачку увидит — выправку дает, чуть не парадный шаг печатает, глазами ест. Сердцеедствует на всякий случай. Пьет — как за ворот льет, и только веселее становится… Мыслями же не обременен… Иногда я завидую ему и злюсь на себя за попытки угадать — что к вечеру, что завтра? Достались дурню хлопоты — стелить соломку туда, куда упасть собираешься… А вдруг не туда?
— Ну и не стели.
— Не могу. Привычка. Да ведь не о себе же только и речь, в глаза людям с утра до вечера глядишь…
Я рассказал Шубникову о московском остряке с его генеральной установкой: «Главное — выжить». Он опять рассмеялся.
— Силен, дьявол!.. Но нам-то еще и воевать надо. Не хочешь, а пляши… А он батальон свой рано или поздно погубит. Не восемьсот двенадцатый год, а девятьсот сорок второй.
— Кто погубит?
— Заварзин… Гусар…
