— Выхода не было, капитан. Никакого… Секунды решали. Вот-вот могли сбросить с высоты в лес, а второй раз не подняться бы… И еще пятая левее прилипла, как муха на пластырь, и остатки шестой под обрывом — ни тпру, ни ну… Одно и оставалось — используя лесок, из глубины в тыл на полном ходу ударить. Итальянцы, оказывается, боятся окружения… И в такие минуты, если ты человек, не о себе думаешь… А ранило не ко времени.
— Ранят всегда не ко времени.
— Я не о том… Завтра итальянцы подкинут резервы, станут пас назад пихать…
— Тебе, наверное, говорить трудно.
— Да нет… Перевязка хорошо сидит, Саша Селезнева постаралась… Только меня везут, а я засыпаю.
— Ну, счастливо добираться и лечиться.
— А вам, саперам, за канаты спасибо. Многие бы на дне лежали. Я там приказал адъютанту трофейного вина вам ящик подкинуть… Только, по-моему, дрянь. Язык что-то чувствует, голова — нет… Не привезли еще?
— Нет.
— Привезут… А ты выберешь минутку — в медсанбат загляни. Побалакаем, а?
Понукаемая солдатом, серая лошадка с трудом вытягивает на песчаный взлобок, и вскоре подвода с Шубниковым скрывается в сумеречной без единого огонька улице Еланской. Только узкой полоской мерцает при свете зарниц крест над церковью — зарниц, вспыхивающих в степи, в сторону Терновского, словно кто-то чиркает спички, пытаясь прикурить, а не получается. Все то же, что и вчера, вокруг, кроме этих зарниц, — а может, и они были, только я их не видел из леса, — все то же вокруг, и прошли всего одни сутки, а мне кажется — целый год.
Здесь надо было верить. Обязательно. Верить, что на твоей стороне высшая моральная человеческая ценность — правота. Что дело, которое ты делаешь, — самое важное в твоей жизни, самое необходимое, самое обязательное. Верить, что еще день, неделя, месяц, и все пойдет к лучшему. Верить, что тебя в лучшем случае ранят, но не убьют. Без этой всеобъемлющей веры, осознанной или нет, здесь невозможно было жить, засыпать вечером и просыпаться утром, разговаривать с товарищами. Без нее, как без тормоза, срывались нервы, в мысли лезли всякая дрянь и чертовщина и душа превращалась в мочало.
А на правобережном плацдарме от Еланской до Серафимовича, откуда в ноябре танки будут по мокрому снегу писать гусеницами смертный приговор сталинградской группировке немцев, с утра разверзался ад. Степные высоты от канонады затягивались пылью и дымом. Горела подсыхающая трава и нескошенная пшеница. Чад стоял понизу в окопах и блиндажах. Из-за дыма и пыли светило тусклое солнце, похожее на глаз филина. Резервов не было. В наскоро отрытых окопах, еще не имея развитой обороны, сражались и умирали полки, батальоны и роты, форсировавшие Дон.
«Пора кончить отступление. Ни шагу назад!.. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности».
Это был подписанный И. Сталиным приказ № 227. Самый, может быть, жестокий за всю войну приказ, но и самый вынужденный.
Позже в «Истории Великой Отечественной войны» будет сказано:
«Одним из условий успешного осуществления контрнаступления являлась борьба за плацдармы, на которых должны были развернуться ударные группировки».
