— Так и сказать… Истребители на бреющем полете пилотки с головы сдувают, пулеметами хлещут, как машина, что улицу моет.
— Так низко? — удивился Поздняк. — Из винтовки щелкнуть можно.
— Щелкни — получишь дырку, в голову. Впрочем, у тебя она уже есть, слышу — ветерок просвистывает.
— Нашли время для грызни, — укорил Перелазов.
— Я Дите обучаю… Чтобы знало, когда мыльные пузыри пускать, а когда брюхом землю греть.
— Перестань! — тихо приказал Перелазов.
— Главнокомандующему видней, — насмешливо прищурился Стригунов. — Но за что немилость?
— Копаешь себя, как навозную кучу, жемчужное зерно ищешь, — жестко отрезал Перелазов. — Противно…
Стригунов осекся — он не знал Перелазова и удивился неожиданной отповеди, особенно ее форме и тону. Впрочем, Перелазов вряд ли хорошо понимал себя и сам. Его грубоватое, но четко вырезанное лицо обычно казалось скучным и замкнутым, но тот, кому удавалось задеть его за живое, что было нелегко, редко не раскаивался в этом: он чувствовал сильно, раскрывался внезапно и шел на противника, как танк, обнаруживая и порядочную начитанность, и особенно — здравый смысл. Есть люди, которые меряют себя теми, кто ниже их, и делают из этого источник гордости и самолюбования. Перелазов был чужд этому и всегда со стыдом вспоминал, как однажды впал в грех самохвальства и преподаватель сказал ему: «Не надо кудахтать, как курица, которая думает, что снесла земной шар». В нем была заложена та пружина твердого характера, любви к жизни и ясности мысли, которая развертывается поначалу незаметно, а потом выбрасывает человека далеко вперед, и окружающие удивляются: «Ну кто бы мог подумать?» Если бы его спросили, за что он воюет, он удивился бы: «Как за что? Ну, за это… за все!» На войне ему было страшновато, но, к удивлению, интересно, а мучительные сомнения, которые порой возникали, подталкивали его только к познанию и не превращались в нашествие тех маленьких червячков-древоточцев, которые с ужасающей неотвратимостью переводят внешне приличный дом на совершенную труху. В нем жил один, цельный, спрессованный из миллионов различных явлений мир — от полногрудой красавицы, которая проводила его к эшелону, от Кремлевских стен, которые он видел только в кино, и летней пионерской базы на озере до этого клочка придонской земли, — и он не мог оторваться от него, так же как самый маленький осколок не может оторваться от солнечной системы… Но если Степан Поздняк считал Стригу-нова умным, смелым, интересным и готов был по временам смотреть ему в рот, то в Перелазове он видел только спокойного и доброго товарища. А все вместе они неслись в микроскопической щели земного шара, не подозревая, что через несколько часов жизнь подведет трагический итог их маленьким, незаметным миру симпатиям, ссорам и разногласиям…
Становилось жарко. В белесом, дымном небе неслись самолеты, похожие на голубоватые крестики, падали к переправе — ее отсюда не было видно, — и там непрерывно раздавались взрывы и хлопки зениток. По реке поплыли оглушенные сазаны и судаки, огромный сом крутился у берега, ошалело всползая на отмель, словно искал спасения на суше. В лесу под Еланской все трещало и дымилось — оттуда, выкидывая пламя, били батареи, и там же рвались немецкие снаряды; ветви деревьев обнажались, в воздухе реял и мельтешил зеленый листопад. С высоты слышался гул моторов и лязг гусениц. Что там происходило? Может, батальона уже нет п танки, как случалось не раз, охотятся по степи за уцелевшими солдатами? Может, они остались втроем на этом берегу и вот-вот их расстреляют сверху, как птенцов в гнезде. Было мгновение, когда один танк совсем приблизился к гребню, — откос содрогался, по нему текли струйки земли и катились куски мела. Но лязганье вскоре прекратилось, через гребень хлынул густой жирный дым, словно сверху фонтанировала нефтяная скважина.
— Хлопнули! — обрадовался Поздняк.
— Не взбрыкивай ногами, — отозвался Стригунов. — Рано.
— Думаешь, еще придут?
— А ты думаешь, закричат «мама» и побегут в Берлин?
— Видно, отбили их там, затихает…
— Позавтракают и выпьют шнапсу.
— И опять полезут?
— Тебя что, прислали сюда вопросы задавать? Если не понимаешь — ковыряй в носу я жди. Для них этот плацдарм — кровососная пиявка на боку, к вечеру оторвут.
— Не каркай, — посоветовал Перелазов.
— Я думаю… Можно солдату думать?
— Не пятками… Чешутся, что ли, на тот берег просятся?
— Чтобы взяли как дезертира? Не подходит.
— А что подходит?
— Хорошая деваха в прохладных сенцах и… ну, квас с погреба!
— Тю-ю! — изумился Поздняк. — Нашел время.
— А ты знаешь, что это такре?
— Нет.
— Жаль, помрешь неграмотным.
— Что ты меня хоронишь? — обиделся Поздняк.
— Чувствую, кто-нибудь из нас останется тут.
— Почему же я?
