Матвей не знал, как улыбается Петр Прохорович. Ему казалось, что на полном лице председателя навсегда застыло выражение озабоченности и той угрюмой серьезности, за которой не разглядишь ни ума, ни характера. И костюм его был под стать лицу: синий поношенный китель с напряженными складками на животе, синие, наплывающие на тяжелые сапоги галифе, крохотная — не по голове — и тоже синяя фуражка.
Матвея он никогда не замечал.
К полю, на котором работал Шмелев, председатель подъехал в последний день сева. Женщины как раз засыпали в сеялки зерно. Матвей подливал в радиатор воду. Остатки в ведре вылил себе на голову — в последние дни обнаружил большие изъяны в прическе и теперь буйный чуб усмирял водой.
Увидев, что машина председателя остановилась метрах в пятидесяти, он не поспешил к начальству, а отошел к водовозу Симону.
Петр Прохорович неловко вылез из машины. Сеяльщиков будто не заметил. Осторожно ступая по засеянному полю (тяжелые сапоги тонули в рыхлой земле), далеко отошел от дороги. Временами наклонялся, разгребал руками влажный чернозем.
— Проверяет, — не то уважительно, не то осуждающе сказал Симон Богаткин. — Пускай проверяет!.. Если что — ты их, Матвейка, не слушай. Верно тебе говорю: лучше твоего поля нету. Все так говорят. Талант, язви тебя!
Матвей плохо слушал водовоза. С беспокойством ждал разговора с председателем, хотя и знал, что хорошо поработал в эту весну.
Женщины засыпали зерно и тотчас улеглись около сеялки — успевали задремать за короткие остановки.
Петр Прохорович с обнаженной головой стоял среди поля. Отдыхал ли, думал ли о чем. Потом неторопливо вернулся к машине. Осмотрел пашню и с другой стороны дороги. Там, где-то за перелеском, шумел трактор дяди Егора.
Любопытный Симон не выдержал:
— Поеду. Ругать будет, язви его, родича моего.
Покрыл бочку мешковиной, на ходу ловко вскочил на сиденье.
Матвей остался один. И решил, что разговора с председателем не будет. Крикнул женщинам:
— Трогаем!
Сеяльщицы стали по местам.
И тут тракторист услышал:
— Матвей! Подойди!
Парень удивился, что председатель назвал его по имени. Степенно направился к нему, но не выдержал и побежал. Неловко пожал протянутую руку.
О чем-то думая, Петр Прохорович сухо спросил:
— Много сегодня успел?
— Восемнадцать.
— Мерил, что ли?
— А я знаю поле.
И тут черты лица Петра Прохоровича как-то необычно сдвинулись, и на тракториста посмотрел почти незнакомый человек, улыбающийся и доброжелательный.
— Что? — от веселого удивления вырвалось у Матвея.
— Да вот… — Председатель улыбался. — Встречаю сегодня Калугина с зерном, спрашиваю: «Куда везешь?» Отвечает: «На Матвеево поле». — «Не знаю, — говорю, — такого». — «А чего не знать? Шмелеву Матвею везу»… Понимаешь? Матвеево поле!
— Смеетесь.
— Смеюсь. А мне грустить и не хочется. — Довольный, окинул взглядом поле. — Давно слышу о тебе, да все сомневался: молодой еще. А тут — «Матвеево поле»!
Парень видел, что председатель не столько хвалил его, сколько сам радовался, и это было лучше похвалы.
— Так-то, брат. — И уже без улыбки Петр Прохорович спросил:
— Может, у тебя нужда в чем, Матвей? Ты только скажи…
— Зачем? Я ведь не ради…
— Теперь я знаю. Ты только скажи, я исполню… Может, мне самому это надо… Старик мой, дед Прохор, толкует: «Не любят нонче землю!» Считает себя последним радетелем. Обязательно привезу сюда старого. Отчет перед ним не держу, а показать надо… Понимаешь?
— Понимаю.
— Может, и понимаешь, — с сомнением сказал Петр Прохорович. Ласково тронул плечо. — Ну, иди. Сегодня сушит.
Уже из машины крикнул трактористу:
— Будь здоров, хлебороб!
Матвей помахал ему вслед рукой. Женщинам сказал:
— Похвалил!
И снова перед глазами плыло поле, доверчивое, родное. От сеялок уже относило облачко пыли, но Матвея это не тревожило: оставалась влажная низинка в перелесках, едва успевшая прогреться.
К обеду он отсеялся и отвел трактор на полевой стан.
Там его ждал дядя Егор.
Бригада обедала. Было празднично и весело — как только бывает в день окончания сева. В новом платье с белым передником у стола хлопотала Феня-повариха. Звала к столу и Егора Степановича, но тот с напускной досадой отмахнулся:
— Не могу! Матвея Анисимыча, язви его, пообещал срочно доставить в село.
Деньги Анисима Пашка украл в разгар посевной. Украл без труда: днями новый дом Шмелевых пустовал. Огородом пробрался во двор, отворотил доску в сенях (прошлой осенью прибивал сам) и проник в комнаты. Отыскал под постелью Евдокии ключ от сундука. Теперь деньги смог бы найти с закрытыми глазами. И лучше бы с закрытыми: на дне сундука поверх денежных пачек увидел фотографию мертвого Анисима. Услужливый деревенский фотограф предложил в день похорон сфотографировать покойника. Наверное, с войны прижился этот печальный обычай, и Евдокия его не нарушила. Потом не знала, что делать с фотографией: слишком страшен был на ней Анисим. Так никому и не показав, спрятала ее на дне сундука.
Суеверный Пашка похолодел, увидев мертвого хозяина денег. Поспешно захлопнул крышку. Но деньги заметил. Все-таки поборол страх и забрал их.