В другое время радовался бы легко добытому богатству. Но сейчас не унималось какое-то вздорное беспокойство: едва вспоминал о деньгах, как перед глазами возникал мертвый Анисим. Поэтому пока решил не трогать их. Даже работал в эти дни не хуже других.
До первой попойки с Дыбиным.
Повар перестал ходить на работу. Когда спозаранку прибегали за ним, ссылался на сердце. А оно действительно болело. Пашка повадился приходить с утра. Веселый и нахальный, выставлял на стол бутылки водки, добрую закуску. Дыбину трудно было устоять против такого соблазна даже в первый день. А потом, больной и жаждущий, только сердито ворчал:
— Мне ведь совсем не жалко твоей зарплаты, охламон.
— Туда ей и дорога, Дыбин!
— Ну и дурак… Ладно, разве только по маленькой…
Остановиться не мог. Пили до тех пор, пока не валились с ног. А на утро жажда была нетерпимей.
На четвертый день, ожидая Пашку, повар мучительно вспоминал о том, что не то ночью, не то под утро кто-то его будил. Вроде бы мужской голос стыдил его, упрашивал, о чем-то предупреждал. Не вспомнил. «Приснилось», — подумал он.
Когда пришел Пашка и выставил на стол нисколько не меньше, чем в предыдущие дни, что-то стало проясняться в голове Дыбина. Подозрительно спросил:
— Ты… откуда деньги?
Приятель ухмыльнулся.
— А разве ты не распознал, когда пил?.. Все наши, Дыбин!
Вспомнил повар: участковый Васюков говорил с ним.
— Вор-рованные!! На ворованные не пью!
— Пил! — ощетинился Пашка.
— Я знаю! Шмелевых обокрал!
— А зачем тебе знать, дура?
Дыбин посерел, задышал тяжело. Приятель вскочил: такой Дыбин не остановится ни перед чем.
— Зачем?! Должен знать, отчего подохну! Понял? — Повар замахнулся бутылкой. — А ну, принимай обратно!
Пашка успел увернуться. Брызнули осколки и водка. Метнулся к двери, но вторая бутылка опередила его и хлестко разбилась о косяк. Все-таки благополучно выскочил во двор. Вытер лицо, огляделся. Он был только слегка возбужден: в пьянке и не такое бывает, а с перепоя повар злой, как черт.
Заглянул в окно и примирительно крикнул:
— Ты что, спятил, гад?
Дальше, даже по мнению Пашки, Дыбин действовал совсем неразумно: последней бутылкой запустил в окно, а потом, добивая оконные стекла, полетело все, чем был загроможден неприбранный стол.
На улице и на соседском дворе появились любопытные. Пашка сообразил, что оставаться здесь опасно: в перепалке Дыбин может не умолчать и о деньгах. Проворно скрылся за избой и огородом вышел на соседнюю улицу.
Минут через десять соседи насмелились заглянуть к повару.
Тот лежал посреди избы, разбитый параличом.
Пашка почувствовал знакомую тоску. Он не знал, куда сейчас пойти. Болела с похмелья голова. Но еще сквернее было на душе.
Дыбин, единственный Дыбин, которому открыл душу, льнул к нему, в любой драке постоял бы, как за верного друга, — отверг его. Пашка не верил, что все произошло из-за ворованных денег: только неловкие, обиженные умом вынуждены жить честно. Во всяком случае, одинокий пьяница не принадлежал к ним… Значит, в самом Пашке что-то вдруг опротивело Дыбину. Как Зойке, как всем…
Оказался около магазина. Не задумываясь, купил две бутылки. Улица была безлюдна — сегодня завершали сев. Оттого было еще тоскливей. Пил у магазина, а потом спустился к реке и пил там.
Тоска стала проходить, и он уже стал думать: не потому ли он одинок, что независим, ловок и нет ему дела до других?
В этот же день, после полудня, когда жара стала изнуряющей, к слепому пришел Прохор. Он всегда приходил в это время, если с утра не было рыбалки.
Друга он нашел за избой. Около Данилы сидела Зойка. Ее пятнистое лицо было утомленным и скучным. Короткая тень от избы едва прикрывала их.
Прохор молча подсел.
— Прохорушко? — спросил слепой.
— Кто же еще? — недовольно отозвался приятель. Видно, опять не поладил со снохой.
Посидели молча. Прохор, вспомнив, достал из кармана два яблока. Подул на них и протянул Зойке.
— Держи. Данилке нес, да тебе нужней.
— Не хочу, — сказала она, но яблоки взяла и стала есть.
Прохор вздохнул.
— Не дай бог, в Пашку уродится.
Она посмотрела на него недовольно, закрыла локтями живот.
За избой прогрохотал трактор. Неумолчным прибоем шумела там жизнь, благодатью было жаркое солнце, и летний день не казался, как здесь, бесконечным и томительным.
— С поля. Сев заканчивают, — сказал Прохор.
— И слава богу, — отозвался слепой. — В самую пору.
— Мой председатель за весну жир скинул… — Старик повернулся к Зойке: — Отец-то сердится?
— Сердится.
— А как же иначе? Иначе нельзя.
Данила предостерег:
— Как бы не пришел он, Зоюшка. Который день пьянствует где-то.
— Рано еще, — тоскливо сказала Зойка.
— Посиди, коли так. Посиди… Слыхал я, в горах дикий человек объявился. Будто, весь в шерсти и по снегу шастает. Никак его поймать не могут.
— Дикий, он и есть дикий, — равнодушно отозвался Прохор.
Сверху посыпалась земля. Прохор встал, посмотрел на крышу. В потолочной насыпи рылись соседские куры.
— У-у, холеры! — крикнул старик и начал швырять комья земли. — Кыш, проклятые!
И тут из-за избы показался Пашка. Видимо, шум, поднятый Прохором, привлек его сюда.
— А, вот вы где!..