— Сейчас протрезвится. Прохорыч, отойди…
Пашка вскрикнул хрипло, тоскливо. Нетвердо встал на ноги. Его покачивало. Повалился было снова, но от грозного окрика устоял. Тупо озирался на людей.
— Притворяется… Ну, что, Прохорыч?..
Председатель знал, о чем его спрашивали. Отстранил рукой нетерпеливого. Но в этот момент Пашка заулыбался. Не нагло, даже не растерянно, а по-детски невинно. И Петр Прохорович, уже не помня себя, неловко ткнул кулаком в ненавистное лицо.
Катя широко раскрытыми глазами смотрела на парня.
— Ты видишь?
Матвей видел, и в нем росла тревога: не сейчас, а раньше, скорее всего в деревне, произошло что-то страшное. И прежде всего прочитал это на лице дяди Егора.
А Пашка продолжал улыбаться, только страдальчески кривился. По его подбородку ползла струйка крови.
И опять нетерпеливый крик:
— Еще смеется гад! Бей!
Петр Прохорович брезгливо отвернулся.
— Не надо… Ведите.
Но чей-то тяжелый сапог сильно ударил Пашку в поясницу. Тот ойкнул, повалился. Председатель в гневе стиснул зубы.
— Довольно!
И тут Матвей увидел подбегающую к поверженному Катю.
— Не смейте!!
Скорее отчаяние, чем требование, было в ее голосе. Это случилось так неожиданно, что люди отступили.
— Все на одного! Хуже зверей!
Ей никто не ответил. Глаза незнакомых людей смотрели на нее без замешательства, без осуждения. Она сразу почувствовала, что люди понимали ее.
И все-таки услышала недобрый голос:
— Это мы — хуже зверей?
Петр Прохорович предостерегающе поднял руку.
— Не надо, Степан! Не надо… — Девушке сказал холодно: — Мы за это ответим.
— Конечно, ответите!
Громко и жалостливо застонал Пашка. Катя склонилась над ним, платком стерла с подбородка кровь. И постаралась бы помочь ему, но вмешался председатель:
— Ну, довольно, — не то ей, не то мужикам сказал он. — Надо нести.
Девушку грубовато оттеснили. Пашку подхватили как попало — так, что зад касался земли, — и понесли.
Катя пошла рядом.
Последним плелся Матвей. На него никто не обратил внимания.
Когда вдали показался милицейский мотоцикл, внука Данилы бросили. Мужики направились в сторону села. Только Феня-повариха задержалась. Сухо сказала девушке:
— Со стороны все можно подумать. И людей обозвать… — Что-то еще хотела сказать, но только махнула рукой и пошла за мужиками.
Двое милиционеров, не замечая Кати, деловито затолкали Пашку в коляску. У них это получилось очень буднично. Когда мотоцикл поравнялся с мужиками, один из них укоризненно покачал головой. Ему вслед крикнули:
— Пива ему на похмелку купите!
Катя пошла к берегу, не взглянув в сторону Матвея. Он понял: случилось что-то непоправимое. Все-таки окликнул:
— Катя!
Она оглянулась.
— Ты! Не хочу больше тебя видеть!
Он смотрел ей вслед до тех пор, пока она не спустилась к берегу.
Солнце стояло еще высоко, и все, казалось, устало от зноя: и деревья, и травы, и голуби в небе, которые слишком далеко улетели от деревни. Горячий воздух доносил запах полыни да мычание отбившейся от стада коровы.
Матвей почувствовал себя необыкновенно одиноким и безотчетно побрел к селу.
Данила медленно приходил в сознание. Он уже различал торопливые шаги у самого уха, слышал Зойкины стоны, но еще не вспомнил, что произошло. Так и лежал в сенях за дверью, забытый всеми, пока до него не донесся слабый писк. Слепой зашевелился, попытался встать.
Словно ждал этого писка и вспомнил все.
За дверь заглянула соседка.
— Тебе чего, дедушка?
— Родила? — еле слышно спросил слепой.
— Родила… С внуком тебя… Или кто он тебе? С правнуком, значит.
— Слава богу.
— Ты лежи — не до тебя тут.
— Ладно. Слава богу…
Данила притих. В другое время он попросил бы отвести себя туда, где лежал бездыханный Прохор. Упрекнул бы мертвого за то, что тот опять поторопился…
Зойка родила благополучно. Поэтому докторша в избе не задержалась, а оставила за себя медсестру. Во дворе Ганьшин спросил:
— Мальчик, значит?
— Мальчик.
— Уродом не будет?
— Не будет.
Докторша отвечала нетерпеливо, устала. Удивилась крепкому рукопожатию дорожного мастера.
— Можно туда? — Ганьшин показал на избу и пояснил: — Внук он мне.
— А… — наконец поняла она. — Только близко не подходи. Завтра заберем в больницу.
Ганьшин подошел к крыльцу. Сухо, уже по-хозяйски сказал бабам:
— Теперь, кто без дела, уходите.
Прошел в избу, присел в углу. Зойка и сын уснули. И сестра дремотно склонила голову. Необыкновенный покой посетил жилище слепого после страшного дня. А Ганьшин вздыхал: о чем-то думал. И в нем утихла боль от дочерних невзгод. А потом заулыбался и, не вытерпев, зашептал:
— Слышь…
Медсестра обернулась, приставила палец к губам.
— Ничего, я тихо… Выходим, говорю, парнишку… Нянек у меня полон дом… Назовем его Андреем. Брат у меня, Андрей, на войне погиб. Так вот, в честь его…
И рассказывал о своих планах:
— Завтра люльку ему излажу. К осени, бог даст, пристрой сделаю. Ему с Зойкой. Пускай живут…
Медсестра в ответ кивала.
— А как же иначе? Иначе нельзя… Приведись любому… Подрастет — спросит. А что я ему отвечу?.. Такое дело.
Вышел покурить и заметил в сенях слепого.
— Вот какая история… Как же теперь жить будешь?
— Авось, скоро помру, — ответил Данила.