– Эта квартира моя. И я никуда не собираюсь, – я сказала это спокойно. Да. Именно так, как научил меня великан, даже чуть насмешливо. Страшно, капец, но я артистка или нет? – Мне ее подарила бабуля. И еще, я больше не буду оплачивать ваши расходы с Димой. Помогать – да, но не содержать.
– Ты будешь делать то, что говорю я, – надо же мама на визг срывается. Что ж, наверное я просто брошу трубку. И у меня не останется вообще никого. Котенок. Мне срочно нужен кто-то, кто будет меня любить не за что-то, а просто по факту. – И жить будешь под моим присмотром. Думаешь я не знаю, что ты в новый год делала? Я растила тебя не шлюхой дешевой. Это все бабка тебя разбаловала.
– Нет, мама. Это ты просто всегда права. И всегда делаешь все, как хочешь ты. И бабушка бы, может, прожила дольше. Если бы ты не заставила ее продать все хозяйство в деревне, чтобы купить конуру в городе. Она несчастной была, потому что ты решила, что она должна тебе что-то. Она по корове своей скучала, по привычной жизни. И я всю жизнь должна. Короче, уезжайте из моей квартиры, а то я вызову полицию. И еще… Я в последний раз все же послушалась тебя. Я увольняюсь из театра, буду бухгалтером. А теперь…
– На пузе приползешь, дрянь такая…
Я не дослушав сбрасываю звонок. И звенящая пустота в груди сменяется невероятной легкостью.
Егор тоже волшебник. Как-то получилось у него меня встряхнуть. Как-то вышло. Это не я его спасла, а они меня. И я страшно скучаю. Разве возможно вот так, всего за одну ночь привязаться к чужим людям? Это не просто привязанность. Это… Слишком громкое чувство. Жаль, что не взаимное. Я правильно все сделала. Все правильно. Так почему тогда так тошно? Оглушительно.
Завтра я выйду на сцену. Я буду толстозадым поросенком Хрюней, веселым и добрым. А сегодня…
– Куда спешишь с такой физиономией довольной? – Танька ловит меня уже у дверей. – Неужели решила к мужику в малахае наведаться.
– Кота купить решила, – улыбаюсь я. – И новые сапожки.
– Неужели не все мамуле своей змейской отвезешь? – таращит глазюки подруга. – Ты стал взрослым, Маугли?
– Я стала умной.
– Да неужели? Тогда может ты еще и перестанешь дурить и…
– Это невозможно, Тань. Тот человек и так меня научил жить. Этого достаточно.
– Дура ты.
– Зато завтра я буду играть Хрюню. Говорят весь зал выкуплен. Я волнуюсь до чертиков. У нас сто лет не было аншлага. Как думаешь, что вдруг?
– Думаю, что ты всех порвешь. Ляська. Ты талантище. И ты… Ты счастья заслуживаешь.
Мое счастье где-то рядом. Только недоступно.
«А солнце всхрю-хрю-ходит и за-хрю-хрю-ходит, а в моем свинарничке тепло. Хрю-хрю-хрю-хрю!»
– Это… Нууу… Вау, – простонала Танька, рассматривая мою персону. Честно говоря, я тоже сейчас могла разговаривать только междометиями и всхлипывая. Новый костюм поросенка Хрюни, поражал великолепием и артхаусностью. Из зеркала на меня смотрел… смотрела… смотрело…
– Там Вия кто снимал, загнулся бы от зависти. У них упыри и вурдалаки были просто милашки, карапузы в сандаликах, – восторженно простонала моя подруга. В общем то ее можно понять. Костюм доброго розового пятачка оказался цвета цикламен, от чего-то меховой и ужасно колючий. На розовый косматый комбинезон какой-то модельер умелец натянул трусы в клеточку на одной помочи, на грудь пришил огромный бант и пуговицу. Пуговицу? Размером с таз. Но страшнее всего оказалась шапочка, из которой вместо кокетливых ушек торчит нечто похожее на ветвистые рога и глаза, косо пришитые над пятачком, отсвечивают потусторонним красным огнем. – А в целом…
– В целом ощущение, что с Хрюни с живого содрали шкуру и заставили весело петь, – вздохнула я. У бедных детей будет психотравма, которую им придется прорабатывать всю жизнь.
– А хвост? Ляська. Я ведь не усну сегодня. Слушай. Тебе бы вилы еще в лапу и в аду бы тебя приняли за свою.
Могла бы и не рассказывать. А то я не вижу, что мой триумф актерский, скорее всего обернется полным провалом. В зале полная посадка, а я… Я выгляжу так, словно из меня заживо будут варить холодец для адской балы. Кстати, что-то тихо для толпы народа слишком. Может еще все обойдется. Страшно, капец.
– Меня побьют родители несчастных седых детей, – уныло хрюкнула я и пошла к выходу из гримерки. Помирать так с музыкой. В конце концов я же мечтала об этом. Подумаешь, час позора, зато потом… Что потом? Свобода? Одиночество это называется, а не свобода.
Я заковыляла по полутемному коридору театра, всхрюкивая на каждом шагу.
– … мать, – всхлипнул кто-то из мрачного закоулка. – Надо завязывать. Черти в театре. Черти в театре! Спасайся, кто может! – Борька. Выскочил из своего укрытия и голося как бегемот запетлял в сторону кабинета Давыдыча. Я проводила его взглядом, поразмышляла, не сорвать ли мне спектакль к чертовой бабушке. Но чувство ответственности все таки победило. Я замерла за кулисой, удивляясь странной тишине и отсутствию кого либо в зоне видимости, вдохнула полную грудь воздуха. Заиграла музыка. Фух, все в порядке. Просто все остальные актеры, задействованные в постановке, наверняка на исходных. Ну, раз-два-три. Вперед.