Золя, сугубо штатский человек, предчувствует опасность, которой подвергается страна к началу 90-х годов в связи с тем, что вновь начинают повторять ошибки Баденге. Этот рассудительный патриот считает, как он считал и в 1870 году, что в начале войны поражение столь же возможно, как и победа. (Первая безжалостная истина.) Золя приводит в ужас безумие толпы, которая вопит от восхищения при виде Буланже. В основе «Разгрома» будет лежать следующая идея: показать войну такой, какая она есть на самом деле. Именно в этом заключается главное достоинство романа. И не следует смешивать основную идею романа с тем, что позднее назовут «блеющим пацифизмом», с пацифизмом куплетов, который уже процветал в ту эпоху, когда была популярна песенка «Вино Марсала»: «Ах, будь ты проклята, война!» (на что сторонники войны отвечали: «Эта птичка летит из Франции»), Золя не был ни с теми, ни с другими. Блеющий пацифизм и его высказывания о войне с биологической точки зрения — вещи несовместимые.
«Война это сама жизнь. Ничто не существует в природе, ничто не рождается, не растет без борьбы. Чтобы мир существовал, нужно есть и быть съеденным. И лишь воинственные нации всегда процветали, нация умрет, если она разоружится. Война — это школа дисциплины, самопожертвования, храбрости, это натренированные мускулы, закаленные души, братство перед лицом опасности, здоровье и сила…»
Золя откровенно высказался о замысле «Разгрома»:
«Не следует больше ни скрывать, ни оправдывать наши поражения. Нужно их объяснять и относиться к ним как к ужасному уроку. Нация, пережившая подобную катастрофу, является бессмертной нацией, непобедимой в веках. Мне хотелось бы, чтобы от этих страшных страниц о Седане исходило стойкое доверие, чтобы они прозвучали как страстный призыв к возрождению Франции».
Таков гражданский патриотизм перед лицом уродливого военного патриотизма той эпохи.
В апреле 1891 года в арденнской прессе промелькнуло сообщение: «В пятницу, в четыре часа дня, в Вузье приехал вместе со своей женой г-н Эмиль Золя, следуя из Реймса в экипаже». 17 апреля он ночевал в Вузье, 18 — в Шене, 19 — в Седане. Он возвратится в Париж 26 апреля. Эту неделю он провел с большой для себя пользой: в Шене он встретился с доктором Мартеном, мэром и генеральным советником, в Седане — с промышленником Филиппото, мэром де Живонном, нотариусом Анри Ненненом, садовником Юбером. Золя перелистывает свои блокноты, в которых он записал рассказы очевидцев событий.
«Господин Золя, это происходило здесь. Я осторожно, стараясь быть незамеченным, подкрался к садовой ограде. Вся мебель, кресла, диваны были вытащены из дома и находились под открытым небом! В моих креслах сидели зуавы. Зуавы в красных штанах. Они спали. Я закричал, чтобы разбудить их. Но все они были мертвы, господин Золя!
— Послушайте, господин Золя. У похороненного солдатика из морской пехоты был вырван глаз. Когда откопали его труп, то нашли письма, покрытые кровью и грязью… Хотите на них взглянуть, господин Золя?
— Один зуав пришел сюда поискать то место, где он был ранен пулей в ухо. Этот зуав рассказал мне, что он был бы убит на месте, если бы пуля сначала не прошла навылет через голову его товарища…
— Господин Золя, они кричали: „Мама!“ и „Пить, пить!..“»
Потрясенный Золя записывает, записывает, записывает…
В Седане ему повстречался Жан-Батист Клеман, автор песни «Время вишен», но Золя не узнал его. Как бы ему хотелось, чтобы Жанна спела эту песню отчаяния, звучащую от Седана до Монмартра, от Райшоффена до Версаля:
