— Он спрашивал тебя обо мне?
— Нет.
Участники банкета встали из-за стола. Золя, смущенный от того, что не знал, как отвечать на тосты, признался в конце концов, что не умеет публично выступать. У Александрины усталый вид.
— Скажи-ка, Мариус Ру, ты помнишь…
— Эмиль, ты идешь? — с нетерпением в голосе спрашивает его жена.
— Мариус, тебе известно, чем сейчас занимается Байль?
— Он изготовляет бинокли.
— Ру, а что, если мы соберемся позавтракать в «Беф-Натюр», по-холостяцки, без дам?
Цыгане в своей ярко-пестрой одежде, прижав к подбородку скрипки, наигрывают вальсы для танцующих пар, кружащихся, как немецкие волчки под неусыпным оком владельца ресторана Азаиса.
«Плоскодонка» перевозчика снова плывет через озеро, направляясь на сей раз от ресторана «Шале-дез-Иль» к берегу. Слышно, как с весел стекают капли. Жанне, должно быть, сейчас очень жарко в ее квартире, украшенной репродукциями картин Боттичелли.
— Все было очень хорошо, — говорит Александрина с кислой миной на лице.
Фиакр катит по опустевшему Булонскому лесу.
«Сколько сладостных и страшных происшествий, сколько восторгов и страданий заключено в этой огромной груде фактов!.. Чего здесь только нет! Страницы истории — Империя, возникшая на крови, вначале опьяненная наслаждениями, властная до жестокости, покоряющая мятежные города, затем неуклонно идущая к развалу и наконец утонувшая в крови, в море крови, в котором едва не захлебнулась вся нация… Тут… мелкая и крупная торговля, проституция, преступность, земельный вопрос, деньги, буржуазия, народ, тот, что ютится в гнилых трущобах предместий и восстает в крупных промышленных городах, — весь бурный натиск побеждающего социализма, несущего в себе зародыш новой эры…»[145]
Огромные цветущие сады, соборы с тонкими шпилями, прекрасное, отвратительное, цветы, грязь, рыдания, мечты, жизнь, жизнь…
Отхлынув, завершенное творение, словно море, обнажило необъятный унылый песчаный берег, где можно увидеть одни лишь камни, напоминающие мертвые головы.
Над Золя тяготеет роковой и неотвратимый закон творчества. Он рискует быть раздавленным тяжестью «Ругон-Маккаров». И все-таки он возглавляет Общество литераторов, интересуется музыкально-драматическим театром, с непоколебимым упорством стремится попасть в Академию. Все это свидетельствует, что его творческая мощь сохранилась целиком и полностью.
Он вступил в Общество литераторов сразу же в качестве члена 9 февраля 1891 года, причем его поручителями были Людовик Галеви, в свое время любезно предоставивший Золя материалы для «Нана», и Альфонс Доде. Через два месяца на общем собрании он был избран членом комитета, а на следующий день стал президентом этого общества. «У меня репутация неутомимого работника, и я постараюсь доказать вам, что эту репутацию я заслужил». Каждый понедельник он приезжал из Медана — сначала в дом на Шоссе д’Антен, а позже в Сите-Ружмон, который он распорядился приобрести и из которого Общество переехало сорок лет спустя в Отель-де-Масса.
Целью этой деятельности было избрание в Академию. Вечный кандидат проявлял поразительное упрямство, над которым многие посмеивались. Он получил яркое доказательство дружеской преданности — Франсуа Копие голосовал за него около двадцати раз — и столь же яркие доказательства непонимания и недружелюбия: Ренан, например, на вопрос Поля Брюла, есть ли у Золя шансы попасть в Академию, ответил:
— По-моему, нет.
— А в дальнейшем?
— Возможно, будут. Должна же Академия время от времени совершать глупости.
Неприязнь между Эрнестом Ренаном и Эмилем Золя стала открытой. Свидетельством этой неприязни является превосходное письмо романиста, которое показывает, настолько серьезно и решительно вел он свою кампанию.
