Мать, жена и ребенок Лазаря умоляют Иисуса воскресить его. Вот типичное чудо! Иисус отвечает: «Вместе с вами я оплакиваю смерть его, я оплакиваю тяжкую участь страдающего человечества. Но зачем же воскрешать его ради этой ужасной жизни, полной мучений?» Однако Иисус уступает мольбам. Лазарь воскресает: «Мне было так хорошо! Этот великий черный сон, этот великий сон без сновидений… О учитель, зачем же ты разбудил меня? Мне предстояло спать тысячи и тысячи лет. Вновь жить… Разве я не заплатил страданием за тот страшный долг, который тяготеет над живыми людьми?» Мать, жена и ребенок Лазаря просят его рассказать о том, что он видел на том свете. Золя отвечает: «Ничего, ничего, ничего. Я спал. Необъятная тьма, бесконечное безмолвие. Но если бы вы только знали, как хорошо не существовать, спать в абсолютном небытии». Тогда Иисус вновь усыпляет Лазаря, «который всегда будет счастлив в вечности».
Таков ответ Лазарю из «Радости жизни», который, объятый тоской и страхом, восклицал: «Боже мой, боже мой!» в отчаянии от того, что утратил веру.
Такова религия Золя в его зрелые годы, упрощенная религия тихой смерти,
30 октября 1894 года Золя уезжает в Италию. В ту эпоху Францию, так же как Англию и Германию, манил многоликий противоречивый образ Италии. Запад отвечал на призыв изображенной на почтовой открытке Миньоны, дерзкой и доступной, которую швейцарский художник Леопольд Робер одел в платье крестьянки из-под Неаполя, Миньоны, которая пела: «Ты знаешь край, где цветут апельсины?» Италия всех цветов. Италия Римской школы, «Изящных искусств», как говорил Сезанн. Полная жизни, настоящая Италия Стендаля. Грязная, с голубиным воркованьем Италия очаровательных музыкантов. Италия, откуда увез свою неизбывную тоску по античному Риму Коро, певец северных городов Франции, великий Коро с дозорной башни в Дуэ, этот брат Вермеера, измученного малярией. Италия, где были в моде баркаролла, опера и волшебные фонари. Что ждет Золя на этом чудесном грязном полуострове: благостная умиротворенность, лихорадочное возбуждение, присущее пятидесятилетнему мужчине, неистовство мандолин?
Золя должен был встретить в Италии то, что осталось от людей эпохи Возрождения. Именно в Италии, в этом народе, состоявшем из нищих, героев и шутов, он должен был обнаружить те черты, которые получили такое великолепное отображение в итальянском кино нашего времени: суровость, трезвость, веру в судьбу. Золя увезет с родины своего отца образы мужественной добродетели, близкой к земле, вскормленной латинской античностью в эпоху ее расцвета.
Золя проведет в Италии пять недель, собирая материалы для своей книжки объемом в пятьсот страниц. Думик советовал ему отказаться от этой затеи; Мирбо рассмеялся, когда узнал об этом. Эрнест Доде заявил: «Меня встревожило известие о том, что г-н Золя предпринял эту поездку. Он ничего не сможет сказать нам ни о душе людей, ни о сути вещей». Но Золя не только понял Рим и Италию, он понял ту настоящую, единственную Италию, которую действительно стоило понять, Италию бедняков, серьезных устремлений и величия.
Однако он все обратил в ущерб самому себе! Он хотел «познакомиться с Римом с налету: с памятниками в течение трех дней, с обычаями и нравами — за четыре дня, посвятив три дня Льву XIII и Ватикану и три дня — изучению условий экономической и социальной жизни!» Он отправляется в разноцветно-мимозовый рай, не удосужившись позаботиться о том, чтобы путешествовать инкогнито! Ведь его будут встречать не как обыкновенного путешественника, наблюдателя, а как известного либерального писателя, «знаменитость». Золя в ту пору — второй по величине писатель мира, после яснополянского патриарха. И Италия, которая признает в нем именно все то, что бесцветное искусство ее иностранных и местных эксплуататоров не способно создать, настоящая черно-охровая Италия устроит триумфальную встречу тому, кто является наполовину ее сыном. О, как звонко звучит имя Золя в устах преисполненной восторга толпы!
